В своём отчёте Александр Семёнович писал, что всё вроде бы спокойно, крупных заговоров не наблюдается, а мелкие не стоят моего внимания. Они, мол, всегда происходят, и если на каждом заостряться, то никакого спокойствия не хватит.

Также писал Макаров, что Аракчеев с Кутузовым и примкнувшими к ним Эйлерами закончили подготовительный этап формирования новых артиллерийских войск. И Кутузов даже нашёл деньги на воплощение этой идеи. Самого Макарова источник денег немного смущает, но окончательное решение должен приять я, потому он вдаваться в подробности не будет.

— Заинтриговал, — пробормотал я, переворачивая страницу.

Дальше шло в очень сжатой форме, что Кутузов до сих пор не предоставил доклад из-за того, что они с Аракчеевым крепко сцепились на почве пушек с прибывшим из Тифлиса Платовым Матвеем Ивановичем. Платов привёз новости от Кости и Ермолова, но не знал, что двор всё ещё в Москве. Он спешно собирался отправляться в древнюю столицу, но какие-то черти понесли его на доклад к Михаилу Илларионовичу. Это было необязательно, но Платов решил уважить фельдмаршала. Уважил. Теперь они собираются наперегонки с Аракчеевым, кто первым до меня доберётся и представит свою версию конфликта. В детали Александр Семёнович не вдавался, потому что не так чтобы в пушках разбирался.

— Да какого чёрта? — спросил я вслух, и на меня посмотрел Раевский, сидящий за столом и раскладывающий в этот момент пасьянс.

— Ваше величество? — Николай решил уточнить, не к нему ли я обращаюсь.

— Что могут не поделить Платов и Аракчеев почти до мордобоя? — задал я ему вопрос, не ожидая на него ответа. Каково же было моё удивление, когда Раевский всё же ответил.

— Пушки. Платов всегда пенял всем, включая его величеству Павлу Петровичу, что войско Донское обделено в этом плане. Поговаривают, что это было одной из причин его немилости и впоследствии ареста. — Сказал Раевский, крутя в руке карту.

— А на самом деле? — спросил я, прикидывая, что читать осталось не слишком много.

— Не знаю, — Николай смотрел на меня не мигая. — Павел Петрович не делился своими мыслями практически ни с кем. Разве что с Кутайсовым.

— Кстати, насчёт Кутайсова, — я отложил письмо и подался вперёд, разглядывая Раевского. — Так уж получилось, что среди моих приближённых нет ни одной титулованной особы. Меня это не смущает, зато всем остальным просто глаза колет. Твоих молодых сослуживцев наделять титулами пока рано. У них ветер в голове гуляет. Слышал, что устроил Краснов перед своим отъездом?

— Вы про сплетню, будто мы сопровождали вас на свидание к одной интересной особе? — Раевский покачал головой. — Я уже высказал Александру всё, что думаю о его разуме. Точнее, я начал вслух сомневаться в его присутствии.

— Сашка, паразит такой, сбежал в Бургундию до того, как до меня эти слухи долетели, — я хмыкнул и откинулся на спинку дивана. — А Филипп не видит в его действиях ничего особенного. Так что молодым людям пока нужно повзрослеть. А вот потом я взвешу все за и против и решу быть им титулованными дворянами, или нет. Но проблема остаётся, и моя мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, не устаёт напоминать мне о таком вопиющем нарушении всех традиций.

— Вы хотите поправить это досадное недоразумение… — очень медленно начал Раевский. Я буквально видел, как в его голове рождается мысль, что я попру его обратно в деревню, и возьму на его место кого-то породовитее.

— За ваш счёт, ты прав. — Перебил я его и улыбнулся. — Скворцов должен был указ подготовить о присвоении тебе и Васе Зимину графских титулов.

— Я не… — Раевский слегка побледнел. — Нет, ваше величество, я недостоин. — Он вскочил, бросив карты на стол. — Я заранее отказываюсь…

— Коля, тебя никто не спрашивает, — спокойно перебил я его сбивчивую речь. — Тебя ставят перед фактом. Можешь потом в салонах на монарший произвол пенять, что, мол, без согласия графом сделали. Фактически надругались в самых немыслимых формах. Для меня это вопрос престижа. А вы с Зиминым итак в полушаге от титулов всегда ходили. Что у тебя граф Самойлов дед по матери, и Потёмкин тоже родственник, что у Зимина родной дядя граф, а двоюродный и вовсе князь. И вообще, отец мой, Павел Петрович, мог непонятно кого графом делать, а я преданных мне офицеров нет?

— Но, ваше величество…

— Садись на место, Коля, пока расклад не перепутал. Не сойдётся, обидно будет, — и я снова принялся читать письмо Макарова.

Мысли постоянно перескакивали на Раевского. Он что и при настоящем Сашке от титула отказывался? А Сашка что? Ну, не хочешь, и не надо, так, что ли? Помотав головой, я пробежался глазами по письму. Всё, вроде ничего больше интересного нет. Все экспедиции готовятся к преобразованиям, но никто пока не знает, как это всё будет выглядеть.

О, Сенат начал волноваться. А эти-то чего волнуются? Их я пока трогать не собираюсь. Может, и вообще не трону. Потому что это очень полезный орган на самом деле. Пускай собираются что-нибудь обсуждают… Пока на виду у всех обсуждают, ждать от них пакостей не приходится. Не в глобальном масштабе. Заговоры тишину салонов любят. А сенаторы так друг с другом наобсуждаются, что видеть эти морды ещё и вечером мало у кого желание возникает.

Я как раз дочитал письмо до конца, как дверь в спальню Елизаветы распахнулась, и появился Мудров со своим неизменным чемоданчиком. Я убрал письмо и поднялся к нему навстречу.

— Ну что скажете, Матвей Яковлевич? — спросил я, прежде чем успел открыть рот.

— Скажу, что беременность её величества протекает сносно. Был небольшой тонус, которого я опасался, но сейчас его нет. Думаю, что после Нового года можно будет без боязни вернуться в Петербург. — Ответил Мудров и покосился на Раевского, с мрачной сосредоточенностью раскладывающего пасьянс. — А что это с Николаем Николаевичем? У него что-то не сходится, поэтому он такой напряжённый?

— Нет, у Николая Николаевича всё прекрасно. А скверное настроение связано с несоответствием моего представления о нём с его собственным. — Ответил я, глядя, как Раевский ещё больше выпрямляет и так прямую спину. Интересно, ему удобно так сидеть?

— Наверное, такое тоже иногда случается, — произнёс с философским видом Мудров, а потом встрепенулся и посмотрел на меня. — Ваше величество, применение спиртов дало просто поразительный результат. Мы осмелились и в родильных всё протирать спиртом и кипятить бельё. Как вы с бинтами посоветовали делать.

Я не помню, советовал ему кипячением заниматься в отсутствие автоклава или нет. Может, и советовал. У меня иногда подобные мысли вырываются. Обычно я объясняю их какой-нибудь чушью вроде: ехал мимо деревни и увидел, как бабка какая-то так делает. Мысль зафиксировалась на автоклаве. Ведь простейший сделать, большого ума не надо. Это же кипение под давлением. Точнее даже не кипение, а повышение температуры кипения выше ста градусов. И стерилизует эта температура так, что… Что и в консервах мало какая пакость выживает.

Так, надо кого-то озадачить. Ведь у физиков такая машина запросто может оказаться. Сейчас же открытия одно за другим делают. Скоро паровозы по всему свету разбегутся и электрические лампочки засветятся. Так что у них точно какой-нибудь аналог автоклава должен быть. И вот, казалось бы, многие проблемы удалось бы решить уже давно, если бы кто-то додумался в своё время банку в тот же автоклав засунуть, или операционное бельё с бинтами. Но наши хоть кипятить начали, и то хлеб.

— А перед стиркой, замачивали те же бинты известковую воду. Правда, пришлось придумывать, как полоскать, чтобы прачки не остались без кожи на руках… Мы придумали, ваше величество, не волнуйтесь, — замахал руками Мудров. — Да, подготовка теперь занимает очень много времени, зато результат того стоит. За месяц всего два случая послеродовой горячки и одна раневая лихорадка.

— Это замечательный результат, — заметил я. — Вы начали распространять опыт?

— Да, ваше величество, начали. Особенно в войсках и родильных отделениях. Проблема в нехватке кадров, ваше величество. В деревнях людишки мрут, как мухи. Нам не хватает фельдшеров и повитух, которые хотя бы знают, что делать, как помощь оказывать. Иногда ведь достаточно просто перевязать рану грамотно, или роды сложные принять, чтобы смертность в разы сократилась.