16

«Психопат, как ребенок, не может отложить на потом всю прелесть получения удовольствия; и эта особенность — одна из основных, универсальных черт характера психопата. Он не в состоянии ждать сексуального удовлетворения, когда достижению согласия между партнерами должна предшествовать охота на зверя, и лишь потом его убийство: психопат должен насиловать. Он не способен ждать постепенного роста своего престижа в обществе: эгоистические амбиции заставляют его прорываться на страницы газет с помощью дерзких представлений и выходок. Красной нитью в истории любого психопата проходит господство этого механизма получения немедленного удовлетворения. Этим объясняется не только его поведение, но также и жестокость всех его поступков»

(Роберт Линднер, Бунтарь без Причины).

На пробеге удалбливаются все. По мере того как время шло к полуночи, лагерь Уиллоу Кав все больше походил на дурдом. Люди с затуманенным взором забредали в озеро и усаживались прямо в воду. Остальные падали на землю около мотоциклов или выкрикивали бессмысленные ругательства в адрес друзей, которых они уже не узнавали. Чтобы не пропасть в этом броуновском движении вокруг костра, я неторопливо пошел к своей машине, которую пламя уже практически не освещало, и присоединился к компании «Цыганского Жулья». Они все еще скромно жались в сторонке, предоставляя Ангелам возможность самим заправлять всем шоу.

Судя по настроению, Хатч, их оратор, был не прочь пофилософствовать, и ему очень хотелось толкнуть речь. Просто о том, в чем смысл всей этой чертовщины, устроенной вокруг мотоциклетных банд… Он не утверждал, что знает всю подоплеку поднятой шумихи, но буквально умирал от желания копнуть поглубже и пошире.

«На самом деле мы не так уж плохи, — сказал он. — Но и хорошими нас никак нельзя назвать. Черт, я даже не знаю. Иногда мне нравится эта тусовка, а иногда — нет. Но газеты по-настоящему выводят меня из себя. Мне наплевать, если они называют нас подонками, и все в таком роде, но знаешь что? Даже когда мы учиняем какую-нибудь настоящую хуйню, они все равно это перевирают. Читаю я этот бред, и сам себя не узнаю. Дьявол, да нам, наверное, следует надрать тебе задницу только за то, что ты — репортер».

Остальные рассмеялись, но до меня вдруг дошло, что это же замечание позже может вызвать совершенно другую реакцию, когда выпитое окончательно ударит им в голову. Но до сих пор сохранялось ощущение, что, если бы «отверженные» действительно не желали видеть представителей прессы, они бы выпиздили меня из лагеря гораздо раньше. Незадолго до наступления темноты Тайни завернул двух кинооператоров, утверждавших, что они из C.B.S. Вскоре после этого он предупредил меня, чтобы я засунул свой магнитофон куда подальше. Тайни пообещал бросить мое орудие труда в огонь, если только увидит, что я нажимаю на свои любимые кнопочки. За исключением особых или заранее обговоренных случаев, большинство Ангелов с подозрением относятся к тому, что их фотографируют или записывают на магнитофон. Обычный разговор с человеком, у которого в руках записная книжка, тоже им не по душе. Сделанные журналистами магнитофонные записи и киносъемки считаются особо опасными, потому что невозможно потом отрицать зафиксированное на пленке. Такое отношение сохраняется и в мирных ситуациях, когда нет и тени напрягов: случайно попавший на тусовку фотограф может заснять человека на месте еще не совершенного преступления. Ангел, арестованный в Окленде по подозрению в непредумышленном убийстве, может всегда найти свидетеля, который клятвенно подтвердит, что обвиняемый той ночью находился в Сан-Франциско. Но он пропал, если в какой-нибудь газете есть его фото, на котором он разговаривает с жертвой за десять минут до начала драки, закончившейся смертью собеседника. Магнитофонные записи также могут оказаться изобличающими, особенно если один из «отверженных» будет совершенно взвинчен под действием алкоголя или наркотиков и начнет хвастаться тем, что сенатор Мерфи называет «надругательством над общественными приличиями». Однажды именно так и произошло.

Как-то раз Баргер взял у репортера пленку трехчасового интервью и тщательно ее прослушал, стирая все, что, по его мнению, могло быть использовано против Ангелов. Тогда он и распорядился, чтобы никто не давал интервью без его ведома.

«Жулье», тем не менее, проигнорировало заявление Баргера, и в то время они были озабочены поисками любого умеющего хорошо слушать журналиста, который помог бы им повыше подняться по лестнице клубной иерархии. Хатч — приятный малый, ростом 6,2 фута, с густыми светлыми волосами. При виде его лица любая студия Артура Мюррея тут же бросилась бы подписывать с ним контракт. Время от времени он работает чернорабочим, но лишь для того чтобы иметь возможность потом получать пособие по безработице согласно системе, известной среди outlaws как «Клуб 52-26». В свои двадцать семь он особенно не утруждает себя изучением рынка труда, работая только в случае крайней необходимости. Когда я навестил его несколько недель спустя после пробега в квартире его родителей, в процветающем жилом квартале Сан-Франциско, он высказывался об «отверженных» довольно объективно, но почему-то с некоторой ленцой. И такое отношение плохо вязалось с его стремлением добиться более детального и более положительного освещения деятельности клуба прессой. Тогда я лишь смутно осознавал это, но через некоторое время врубился, что, если бы «отверженным» когда-либо пришлось последовательно выбирать между негативным паблисити, построенном на субъективизме масс-медиа, или отсутствием паблисити как такового, они, не раздумывая, выбрали бы первое.

К нашему разговору с Хатчем присоединился и другой член «Цыганского Жулья». Он представился как Бруно, или Харпо (harpoon — на сленге означает шприц для подкожных иньекций — прим.перев.), или кем-то в этом роде, и протянул мне одну из своих визиток. Многие «отверженные» носят с собой бизнес-карточки, и дизайн некоторых из них весьма детально продуман. Френчи из Фриско таскает с собой блестящие черные визитки с серебряными буквами. Идея обзавестись карточками родилась, когда Ангелы из Фриско, стеная по поводу их гнилого имиджа, решили завоевать симпатии публики, оказывая помощь любому попавшему в беду автомобилисту, который только попадался им на пути, а потом оставляли ему визитку, на одной стороне которой было написано: «Вам помог член Ангелов Ада, Фриско», а на другой — «Когда мы поступаем правильно, никто и не вспоминает об этом. Когда мы поступаем неправильно, все помнят об этом». Это было, конечно, не столь классно, как, например, оставить на память серебряную пулю или какую-нибудь хромированную хреновину от мотоцикла, но они чувствовали, что лучше так, чем вообще никак. В течение нескольких лет у Ангелов Фриско любимым делом было демонстрировать свои познания в механике любому автомобилисту, у которого возникали проблемы. Но это было еще до того, как завертелась рулетка раскрутки паблисити. Сейчас такое самаритянское поведение было бы слишком рискованно.

Представьте себе реакцию положительного и важного коммивояжера средних лет, путешествующего со своей супругой и двумя детьми в семейном «мустанге» по какому-то отдаленному отрезку хайвея 101. Что-то залязгало в моторе, и он съехал на обочину и вылез посмотреть, в чем, собственно, дело. Неожиданно он слышит рев приближающихся мотоциклов. Около десятка Ангелов Ада останавливаются, слезают с мотоциклов и идут по направлению к нему. Быстро соображая, что к чему, он выдергивает oil dipstick из своего двигателя и начинает материть приближающихся громил. Его жена, объятая ужасом, опрометью выскакивает из машины и бежит к ближайшему кукурузному полю, скользя между зелеными сочными стеблями, словно ящерица. Дети наложили в штаны, мужика как следует отметелили, а через несколько мгновений подъезжает машина дорожного патруля. «Отверженных» заметают под залог в три тысячи долларов в совокупности за избиение и попытку изнасилования. Неделю спустя все выясняется, все обвинения сняты, а мужик извиняется… но каждый Ангел стал беднее на триста долларов, и эти «карточки вежливости» в следующей раз будут оставлены дома. «Отверженные» все еще носят визитки, но только не те, которые они оставляли пострадавшим на хайвеях. На большинстве визиток изображаются только клубные эмблемы, имя или погоняло члена клуба и знак «1%» если нужно. Ни у кого на карточках нет ни адресов, ни телефонных номеров. Их иногда пишут на оборотной стороне, но и адреса, и телефоны меняются так часто, что их можно считать недействительными. На большинстве оказавшихся у меня карточек значились три или четыре телефонных номера, но почти все они были отключены за неуплату.