Это уже потом, спустя время, предполагалось, что внуки деда-пасечника в свои восемь-девять лет обязаны знать о пчелах всё. Знать, любить и почитать их больше самих себя. И мы знали, любили и почитали. По указке деда ответственно усаживались сразу после второго завтрака в деревенский полдень в доме недалеко от окна и следили, чтобы пчелы не вздумали собраться и улететь. До поры за этим можно было просто наблюдать из окна боковым зрением, но, заметив суету над ульями, надо было быстро срываться из прохладной избы в раскаленный от полуденного солнца огород, где с утра уже были приготовлены ведра с водой и вениками.

Мы окунали веники в воду и брызгали прямо на темное облако пчелиного роя, чтобы угомонились, собрались в маленькую черную тучку и приземлились где-нибудь недалеко от бабушкиного огорода – хорошо, если на черемуховый ствол в палисаднике под окнами дома. И если получалось укротить жужжащий в воздухе шар, то покатывались потом с братом на пару от нервного смеха – с головы до ног мокрые, перепуганные. И до вечера потом никуда не бежали, следили до возвращения деда с полей за притихшей кучкой пчел на заборе или рядом, на поленнице, – чтобы заново куда не собрались. А как замечали вдалеке деда, бежали к нему наперегонки – каждый первым торопился рассказать, что он о его пчелах позаботился и теперь тоже немного настоящий пасечник.

Бежишь к деду, а он тебе навстречу медленно движется: «Упустили поди?!» – и дальше: «пик-пик-пик». И потом сразу же, подобрев: «Ну, ла-а-адно, ла-адно, сейчас посмотрим».

Почти Дед Мороз, только сухой и солнечный, пропахший всем сразу – мазутом, березовыми вениками, цветами, мёдом, рыбой и землей – чем-то сладким и дымным.

Может, мы живем в воспоминании о самом себе и из него создаем свое настоящее. Может, мы создаем свое настоящее из нежности к тем временам, которые были похожи сперва на талое мороженое, свежий мед, лесную землянику, блестящих рыб, а потом на густое красное, почти что черное. Такое вино специально для нас по пятницам оставлял в своем подвальчике на углу Чистопрудного хозяин маленького магазина, милейший грузин. (Разбирали быстро.) Ужасно, что я не помню его имени. Лицо помню, а имени – нет.

Помню, он был сердечник, и, если с утра после пробежки я спускалась в его мизерную продуктовую лавку (через дорогу напротив нынешней «Азбуки вкуса») за зеленью и хлебом к завтраку, а вместо него за прилавком стоял кто-то другой, я очень боялась услышать плохие новости.

Я услышала их сильно позже, когда уже уехала с Покровки на Сухаревскую. Встретила однажды на Чистых прудах его жену – коренную москвичку, всегда серьезную, но теплую блондинку по имени, конечно, Наталья. На вопрос, как муж, она отвела глаза к воде.

По субботам в деревне сильно топили баню. Ее топили и в другие дни, но суббота посвящалась бане до основания. Суббота была банной по самой своей сути. Готовились к бане уже с утра. Приносили воду, дрова, обдирали с поленьев бересту, топили печку, подкладывали дрова, снимали с веревок веники, запаривали их в кипятке, снова подкладывали дрова, приносили еще воды, готовили ужин и обязательно спрашивали: «В баню сегодня пойдешь?»

Баню важно было вписать в деревенский распорядок. Сама жизнь в этот день поворачивалась так, чтобы подстроиться под баню. А баня уверенно стояла ровно посередине жизни, в центре мироздания. И весь ход вещей в этот день зависел от того, во сколько и пойдешь ли ты вообще сегодня в баню. Потому что если ты в баню идешь – это одно, а если нет – это совсем другое.

Парили в бане до белых пятен и мороза по коже. В три-четыре захода. С короткими перерывами – чтобы отдышаться в предбаннике. Предбанник был границей между мирами. В предбаннике одной ногой стоял еще на этом, а другой – уже на том свете. Зимой – в чьих-то огромных валенках. Босиком – летом. А потом начиналась жизнь после бани.

После бани тело с прилипшими к нему кусочками листьев укутывали в большое полотенце и отправляли домой, и этот путь от бани до дома был последней ступенью к просветлению: дернуть за веревку первую дверь, со скрипом открыть, а потом с силой закрыть вторую, пробежать через первую комнату, а во второй, наконец, опуститься на приготовленную кровать.

Из бани ждали. К возвращению человека из бани готовились. Вернуться после бани домой было победой и праздником. Вокруг улыбались, даже посмеивались и опускали к твоим ногам весь мир. После бани начиналась самая приятная часть – когда лежишь и даже не сомневаешься, жив ли ты, потому что никаких сомнений не было: так хорошо может быть только в раю, и то лишь в первые пять минут.

Пошевелить хоть одной частью тела в глубине бабушкиной перины не было никакой возможности, потому что не было больше тела. Отвечали только да или нет, но чаще моргали глазами в знак согласия или просто мычали, что означало, что чай пока не будешь.

Я бывала в неплохих спа-салонах. Глубоко заплывала в морях, океанах. Принимала кислородные, радоновые и прочие ванны. Мне делали массаж в четыре руки – широдхару. Мешочками с травами прогревали суставы и мышцы. Меня мяли, сжимали, растягивали. Я ходила в серьезные горы, осознанные сновидения, танцевала темной ночью в пустыне под барабаны бедуинов, но никогда и нигде не испытывала ничего подобного тому, что происходило со мной каждый раз в субботу, когда в деревне топили баню.

Принесла из «ВкусВилла» клубнику. Штук двенадцать ягод – крупные, мокрые, некрасивые. Набирала в пакет прямо из ящика на полу, из остатков. Дома вывернула клубнику из пакета в раковину, встала надо всем эти добром, стою. Открыла воду, беру из раковины по одной в ладонь, аккуратно мою в кулаке, не слишком надавливаю. Хвостики не отрываю, вокруг хвостика промываю тщательнее, откусываю здесь же, над раковиной. Вода льется. Я быстро отправляю ягоды в рот одну за другой.

Когда третью или четвертую откусила, может, шестую – не помню, убрала свободной рукой челку со лба и оставшуюся половину ягоды по всему лицу вдруг размазала. Стою над раковиной, руками на столешницу облокотилась; глаза закрыты, вода шумит, убранная со лба челка падает, прилипает к клубничной мякоти, щекам. Глаза не открываю, от раковины не отхожу.

Мама так каждое лето делала – клубникой мазалась. Только в Сибири клубника называлась «Виктория». Знали еще землянику, она росла в лесу и на кладбище в деревне, а «Виктория» росла у всех в огороде. Ее десятилитровыми ведрами в июне собирали. Приносили вечером домой, мыли сначала «Викторию», потом ведра, потом готовили ужин. Шумящая в кухне, а потом, наконец, выключенная вода означала, что дело сделано. Сейчас мама зайдет в комнату, сядет со всеми смотреть телевизор – теплая, загорелая, с «Викторией» на лице. Вся семья в этот вечер моложе и красивее становилась от маминой маски, не только мама. Вся пахли «Викторией», чистым летним вечером, светлели лицами.

Клубника в моей жизни появилась только годам к тридцати. Одна подруга все говорила – клубника-клубника. Я до этого думала – клубника только в кино. А она – «клубника-клубника», «хочу клубники», «купила клубнику», «ела клубнику со сметаной». Мне такое слышать было неловко. Клубника со сметаной – очень смешно.

Клубника – со сливками. С шампанским, в шоколаде, в кино. Со сметаной – это «Виктория». И с сахаром – «Виктория». И в десятилитровых ведрах в июне, и потом вечером у мамы на лице. И у меня теперь вот над этой раковиной.

Спускаю одну ногу, вторую, ступни касаются теплого паркета. Сижу на краю кровати. Встаю, медленно потягиваюсь. Открываю наконец глаза, вижу потолок – никогда не достать, высокий. В одной футболке слоняюсь по комнате. Босая иду к окну, открываю настежь – на Покровском всегда громыхает трамвай, а сегодня еще звонят в Хохлах, и всё шелестит. Дождь.