© Паулан С., Большаков В., Киселева К., Огнева А., Переславцева Л., Рахманова Г., текст

© Тельнова О., фотографии

© ООО Издательство АСТ», оформление

Автор рассказа Алёна Огнева

Все слилось и льется июльским дождем по той Покровке, которая была до того, как там положили плитку. До того, как продали бабушкин дом. До того, как.

Прикрываю глаза, несколько минут слоняюсь по комнате, где из мебели только огромная кровать, деревянный круглый стол, два стула, на полу – овальное зеркало, на высоком потолке – громоздкая люстра, напротив окна – белое кресло, у стены – шоколадного цвета комод, на комоде – ваза с цветами. Мизерные, кое-где нераспустившиеся бутоны. Единственные розы, которые я любила по-настоящему, розы из цветочного на Солянке. Тут и там – чашки с недопитым кофе.

Комната большая и светлая. Паркет теплый от летнего солнца. Теплый и местами скользкий – вышарканный временем. На Покровском гремит трамвай.

Деревня, в которой я проводила круглые лета с рождения и лет до шестнадцати, тоже называлась Покровка. Не помню, чтобы я обратила внимание на это совпадение сразу, как только здесь случайно поселилась.

Хороша случайность.

Помню разговор с бабушкой спустя сколько-то лет. Она уже болела. Я долго стояла в арке «Чайной высоты» – там было нешумно и можно было поболтать спокойно. «Бабуль, представляешь: ты в Покровке, и я сейчас иду по Покровке, вспоминаю тебя, вот звоню». Почему-то мне кажется, это был наш последний разговор.

Я иду через комнату, иду по длинному коридору, мимо ванной, в ней приоткрыто окно, я люблю его. На кухне – любимая кошка, как всегда делает вид, что меня нет. Ставлю чайник, насыпаю в чашку кофе, заливаю кипятком, снова возвращаюсь в постель. Смотрю в окно, убегаю взглядом до потолка: не достать – высокий.

Кроме того, что дед мой был знатным любителем не просто выпить, а уйти в самый настоящий деревенский запой – бессмысленный и беспощадный, он был рыбаком и пасечником.

Дед-рыбак казался мне божеством, могущим управляться с метрами заиленных сетей. Великаном, который спускался за ними в самую глубину деревенского пруда прямо в одежде и длинных резиновых сапогах. Или вовсе входил в пруд босым, но все равно в одежде, что каждый раз приводило меня в восторг. Потому что раздетым в воду всякий может, а в одежде – только такие, как дед.

Дед погружался в воду всегда аккуратно, но так уверенно и стремительно, что казалось, будто она перед ним расступается и даже собственноручно преподносит сети с рыбой на своих мокрых ладонях. В такие минуты я зажмуривала глаза – вроде как из чувства уважения к происходящему, чтоб не увидеть лишнего, а когда открывала, дед уже по пояс, а потом по грудь стоял посреди самого глубокого, по моим меркам, места, которое только и существовало.

Дед шарил под водой руками, обнаруживал что-то определенно ценное – что у меня аж дергалось и пульсировало в горле – и начинал тянуть. И вытягивал и бросал на берег то ил, то мусор, то диковинные растения. И как он отличал одно от другого, как расправлялся со скользкими рыбами – блестящими большими и малыми, – спутанными сетями, набившейся в них травой, я так никогда и не разгадала. Знала только – деду подвластно всё.

С дедом-рыбаком я почти не дышала. И хоть сердилась на деда страшно из детской солидарности с бабушкой, что пьет беспробудно, обо всем забывала, замечая его хитрый прищур. С таким он всегда собирался на пруд.

Ставить сети дед уходил внезапно, прямо в разгар каких-нибудь важных домашних дел (бабушка, конечно, всегда ворчала), а потом также неожиданно приносил оттуда ведро рыбы. Щук и гольянов мелких к яичнице с луком и помидорами, карасей разнокалиберных. Сколько мы с братьями этой рыбы перечистили – страшно подумать. Сотни рыб. Для жарки в муке до золотистой корочки, когда хвост становится хрустящим-хрустящим; на уху; на тушеных карасей в сметане; на пироги.

И только если крупно повезет, можно было очутиться с дедом на пруду, пока он ставит или вытаскивает сети или корчажки. Только по большому-большому везению. Если водный Дух или рыбий Бог – даже не знаю кто – позволит, тогда всё само будто случится, и дед позовет с собой на ближний пруд. О дальнем, Рундином, даже и не мечтали.

В детстве мне рассказывали, что в местном пруду утонул как-то летом приезжий агроном из города. Водолазов вызывали на поиски – те не нашли утопленника, а дед мой нашел.

А однажды, после крепкого дебоша, свидетелем которого стала отчасти и я, дед шел по деревне мимо своего же дома и стал махать, увидев меня в открытой калитке:

– Алёнка, идем со мной на Рундин пруд сети проверять?

И я тогда долго смотрела на деда, и мне хотелось отвернуться от него и хлопнуть калиткой, и хотелось кинуться деду на шею, чтобы обнять.

Но кидаться, чтобы обнимать, у нас принято не было, поэтому я просто пошла рядом.

С дедом-пасечником мы все встречались чаще, чем с рыбаком, – почти каждый день. Дед-пасечник появлялся легко и вдруг – из кухни, сенцев, из бани, из-за стола, а не из далекого туманного ниоткуда, как дед-рыбак.

Выйдет дед на веранду, выбегаешь следом за ним – а там уже дед-пасечник матерится себе под нос, ищет среди домашней утвари нож для распечатки сот из рамок – кто трогал?!

Высокий, сильный, голубоглазый; с грубой кожей на ладонях и пальцах, чернотой под ногтями. Забронзовевший на солнце за свою деревенскую жизнь так, что ни летом, ни весной, ни осенью та бронза с него не сходит.

В отличие от деда-рыбака, который, когда появлялся, тянул за собой, как сеть, всю свою иную рыбацкую стихию, дед-пасечник был понятней и ближе.

Дед-пасечник давно уже здесь обжился и обустроился среди деревенского быта. И все его исключительно за своего, в общем, и принимали. А он тем временем разговаривал с пчелами – сразу со всем роем или с каждой пчелой в отдельности. Особенно важными считались переговоры с маткой.

Она у них командир – учил нас с братом дед-пасечник.

От нее все зависит. Решит – и полетит весь рой в лес, а нет – останутся.

Дед-пасечник всегда знал точный момент: вдруг вставал из-за стола посреди завтрака, надевал на лицо защитную сетку – всю в дырах, подхватывал дымарь и отправлялся туда, где раскинулись его угодья посреди бабушкиного огорода, прямо под окнами дома.

Дед-пасечник зачем-то брал пчел в руки, то одну, то другую – так нежно и бережно, что иногда я к ним ревновала, – аккуратно зажимал между подушечками большого и указательного, по-хозяйски рассматривал и что-то без конца бормотал. То ли сам себе, то ли пчеле. И светило солнце, и свет в этот день был тягучим, прозрачным с янтарным оттенком, точно мед. По крайней мере, именно таким всё виделось из окна бабушкиного дома или из приоткрытой калитки во дворе, откуда я высовывалась, когда осмеливалась выбежать вслед за дедом, но боялась подойти к ульям с пчелами близко.