М. Н.: Что касается смерти, то смерть у него была такая доблестная,
мужская. В бою.
Ю. К.: А может, эпиграф для книги такой взять: Пушкин: «Кого ве-
зете? – Они (с акцентом): «Грибоедова везем»?
М. Н.: Так ведь он [Пушкин], без сомнения, видел.
Ю. К.: Если это зафиксировано в его путешествиях, почему и нет.
М. Н.: Найти его тело, судя по документам, было практически не-
возможно. Все были изрублены в фарш.
Ю. К.: Вот были люди природными дикарями, к ним приехали из
Европы пресловутой и что-то захотели поменять. А мы вновь пытаемся
войти в эту воду, а зачем.
М. Н.: Не знаю.
Ю. К.: Я вот что хотел сказать. Вот в Европе – государственность и
так далее, но когда была Вторая мировая – Великая Отечественная, весь
центр сюда перенесся, духовный, физический. Сюда везли англичане
танки, самолеты, металл – сюда. Мы – центр. Мы уничтожили Герма-
нию. Центр цивилизации здесь был. Спасение цивилизации было здесь.
На Урале и в Сибири.
348
М. Н.: Что касается Урала и Сибири, то, может быть. Потому что,
если почитать мемуары немецких военачальников, то там написано:
«Бессчетные орды с Урала и Сибири». Они слышали что-то отсюда. Это –
правда, за этим есть правда.
Про русского человека говорить трудно. Что касается воспетого раб-
ства и холопства, я этого не вижу и не видела. Не могу согласиться. То,
что они называют этим словом, назовите иначе: это что-то другое. Точно
так же, что касается нашего долготерпения – это не терпение, это что-то
абсолютно другое. Потому что нашему долготерпению предела нет. Это
я видела в войну и поняла умом и душой, и глазами и так далее. Мы не
носимся каждый со своей личностью, что, в конце концов, их и погубит.
Поэтому, если уже есть угроза идеи индивидуализма, то нет самого этого
индивидуализма. Здесь никто не носился со своей личностью, все пре-
вратились в одно несокрушимое нечто. Вот это – правда. Вот это наш
народ может.
Ю. К.: Но это рабство. Рабство, холопство, долготерпение. Я тоже
это понял, я тоже был холопом, рабом, наверное. Но, мне кажется, что это
совсем другое.
М. Н.: И мне кажется.
Ю. К.: Каждый сотрудничал с властью. Да, я входил в какие-то пар-
тийные организации. С другой стороны, я прекрасно знал, что я свободен
с точки зрения публикования. Какое-то время очень хотелось публико-
ваться, страшно хотел публиковаться, страшно хотел книгу. Потом это все
закончилось. Все.
М. Н.: Поумнел.
Ю. К.: Наше внешнее, что кажется рабством и холопством, – это не
рабство и не холопство. Это наша абсолютно никем не инкриминируемая,
никем не объясненная внутренняя свобода. Русский человек имеет абсо-
лютную внутреннюю свободу. На внешнюю свободу ему наплевать: он
может в цепях быть, но он внутренне абсолютно свободен. Я могу читать
какую-то ерунду там 25 лет и в это время сочинять «Горе от ума», в это
время писать стихи, в это время думать стихи о прекрасной незнакомке.
Вот эта внутренняя русская абсолютная свобода – она есть. И ни в ком
больше ее нет. Нас мало – пространства огромные. В Исландии тоже их
мало – пространства огромные. Населения всего 40 тысяч, и огромный
остров.
Канада, Америка, Китай – это давно и плотно заселенные страны.
У меня у друга сын учится в Канаде, он говорит, что там есть класс, где
учится только 2 не китайца, в классе 32 человека.
349
М. Н.: Во Франции тоже интересно: если населенный пункт
1,5– 2 тысячи, там нет арабов и негров… Чуть больше – все, они есть.
Про Париж я уже не говорю.
Ю. К.: Вот сейчас везде говорят, что демографическая проблема са-
мая важная на земном шаре. Перенаселенность. Это перенаселенность
Европы, скорее всего.
М. Н.: Что касается перенаселенности, то у меня был первый во-
прос: «Как вы тут живете?» Ощущение совершенно игрушечного, кро-
шечного пространства, где совершенно не понятно, что делают там люди.
Ю. К.: У нас тундра не заселена вообще. О каком перенаселении
идет речь? Мы сейчас о лучше о Высоцком будем говорить.
М. Н.: Ну, что касается Высоцкого, он, скорее всего, дейст вительно
гениальный человек. Действительно гений, которого мы все видели и
слышали и с которым рядом жили, потому что жизнь у него была абсо-
лютно яркой.
Ю. К.: И ходили на его спектакли.
М. Н.: Жизнь у него была абсолютно яркой, и она была всем нам
предложена. Притом, заметьте, во всех видах – в виде высоких воспо-
минаний, в виде самых желтых сплетен. Нигде и никогда ни в чем он не
терял лица и нашей любви нигде не потерял.
Что касается русского человека, то Высоцкий был русским челове-
ком, который нам нравится, в котором было то русское, которое мы го-
товы любить. Эта полная безбашенность, полная неоглядность, полная
страстность, эта абсолютная ориентация на смерть. Но, кроме того, он
был человек очень талантливый – за это его все так безумно любили.
Это было время, когда считалось доблестью отбыть куда-нибудь в Мюн-
хен, поучать нас, как мы тут должны жить, какие мы грязные и немы-
тые рабы. И были все эти грязные журналы, которые невозможно было
читать. Ответ его всегда был: «Не дождетесь!» Это не то, что вменяли
ему в заслугу, но все где-то в глубине души полагали, что только так и
можно. Нужно не как Максимов, и не как Аксёнов, и не как Войнович,
а нужно так, как Блок, Ахматова, которые сформулировали черным по
белому: уезжать из России нельзя, так как это значит обеднять, умалять и
разрушать ее культуру. Те люди, которые уезжали сами (я не говорю про
Солженицына и так далее), никто из них не находился в безвыходном по-
ложении. Никто из них не написал там что-то такое, ради чего стоило уез-
жать. Вообще, никто и ничего особо хорошего там и не написал. Все это,
как сказал Блок, предательство, это измена России; как сказала Ахматова:
«равнодушно и спокойно замкнула слух»; и, как считал Лозинский: «уез-
жать из России – обеднять, умалять и разрушать ее культуру». Лозинский,
350
во-первых, был героем, совершенно героического темперамента в плане
отношения к жизни, труду. Если хотите, чтобы здесь было хорошо, посту-
пайте как Лозинский, а не как Аксёнов. И вот они что-то рассказывают,
я думаю, человек обрел свободу, вот он по утрам бегает, кофе пьет в па-
рижском кафе – да это просто ужас! Когда я все это увидела, я подумала:
«Господи, неужели человеку так мало надо?!»
Так вот на все такие поползновения Владимир Семенович говорил:
«Не дождетесь!»
Ю. К.: Его все звали Володя.
М. Н.: И еще одно: как-то так получилось, что это наше националь-
ное достояние. Это наше, и это мы не сдадим! Вот это я считаю чрезвы-
чайно важным. Кроме того, он понимал свое невероятное место абсолют-
ной всеобщей любви и признания, то есть человек себя ощущал прямо
как на посту – уйти отсюда нельзя. Если ты понимаешь, что можно, я уж
не говорю: пойди и застрелись, пойди и подумай. И еще одно: это было
сказано вслух, просто отработано, это был классный пример, что посту-
пать надо вот так.
Что касается того, что он делал. Я не считаю, что это литература,
книжная поэзия. Это уникальное явление, которое существовало – и было
превосходным и сногсшибательным – только в его личном исполнении,
при его личном присутствии, при его личном голосе. Он был, вне всяко-
го сомнения, мужчина. Он был, вне всякого сомнения, воин. И при этом