человек не с этим болезненным чувством собственного достоинства, ко-
торое нужно постоянно защищать. Я всегда думаю: да, что это такое за
чувство достоинства, если за него всегда надо бороться и защищать, со-
ревноваться? Вот оно у него было и все.
Все было превосходно и прекрасно только в его исполнении, поэто-
му всегда получалось все, что он делал. Все это разошлось мгновенно по
стране, он выступал, где мог и где не мог.
Ю. К.: Он хотел опубликоваться – это точно.
М. Н.: Опубликоваться – это одно, но когда начинают говорить:
он поэт – да зачем ему такая защита? То, что он писал, должно звучать
в таком живом воплощении, как он и делал. Вы посмотрите на его сти-
хи – это монолог, это диалог. Это должно действительно в живом виде
существовать.
Что касается его живой речи – это превосходно. Что касается его
языка, то он замечателен тем, что он одинаково понятен и одинаково при-
ятен всем – и работнику, и тем, кто в академических кабинетах сидит.
Хотя он вышел на самые болевые и проблемные, мучительные мысли,
которые тогда занимали всех, он нигде лица не потерял, нигде качества
351
не уронил. Все что он делал, было для того, чтобы избежать прямого на-
зидания, прямого поучения, покачиваний кулаком под носом. Он вводил
меня, как говорится, в пространство обустроенное, где мне переживать,
смеяться, плакать или рыдать было наиболее сподручно и удобно. Это
жутко трудно сделать.
Я готова на этом единственном примере согласиться с тем, что это
был человек, который не попадает в те представления, которые я считаю
для себя окончательными. Этот человек, который писал не только для
себя. Он, видимо, свою гражданскую, свою мужскую и так далее функ-
цию понимал так и осуществлял так. Это говорит только о том, что это
были не в полной мере стихи, как например, поэзия, которая есть у Риль-
ке. Это было нечто совершенно иное.
Но, с другой стороны, обратите внимание, как бы ни был прекрасен
Рильке, это поэт для узкого круга. И это замечательно. То, что Владимир
Семенович был для всех, вот это невероятно.
Тут еще вот о чем нужно подумать, что такое песня. Ни один вид
химии, ни один вид искусства – ничего так не берет в плен человека так
молниеносно и так чудовищно страстно не ведет за собой, как песня.
Ю. К.: Это русское явление?
М. Н.: Мне кажется, что да. Мне трудно, конечно, говорить, ибо я не
знаю народных песен немецких, французских и так далее. Русская народ-
ная песня просто душу выматывает. Причем, если ты русский человек,
она тебя доймет. Если это ярость, то на смерть, если это тоска, то до смер-
ти. Жуть! Песня это очень умеет, тем более есть такие русские песни, что
можно сойти с ума.
Он открывает рот, и на второй строчке я твоя. Есть это яростное ре-
чевое обращение, которое приписывалось лейтенанту Шмидту, даже если
ты с ним будешь не согласен, то встал бы и пошел за ним. Например,
я смотрю на Жириновского, он не артист, я вижу, что это его душевное
состояние в чистом виде. Я скажу, что это – истерический темперамент.
Истерический темперамент – это тот темперамент, который собой не
владеет.
И поэтому то, что это произошло, что это проняло всех, и это люби-
ли все и то, что это имеет связь с песней – все это не случайность. У нас
с песней всегда особые отношения. Я не имею в виду эстраду – это все
несерьезно. Я, напротив, когда слышу: « Ты такой холодный, как айсберг
в океане…», мне жутко стыдно. Мне стыдно! И когда его называют вели-
ким поэтом – это просто срам. Но когда: « Как пал, как пал туман на поле
чистое…» – это все.
Ю. К.: Есть и авторские такие песни.
352
М. Н.: Ты что! Все уже забыли. (Поет.) Ой, поле, поле, поле. /
Ой, поле, поле, поле – / А что растет на поле? – / Одна трава, не боле…
Вот так. А потом: Летят над полем тучи – / Небесные громады. / Идут
по полю люди – / Военные отряды. А «Дороги» – за что я люблю автора,
хотя он был плохой поэт.
Более того, вспомним песни Великой Отечественной войны, кото-
рые помним до сих пор, лучше которых нет. А все потому, что в войну
случилось то, что судьба Отечества стала судьбой народной. Попадание
абсолютно полное.
Я понимаю, что Высоцкий – гений, видимо, повезло в жизни. Но,
когда это читаешь в книжке, – это не то, самое потрясающее – это когда
поет он.
Ю. К.: И ведь часто так: слушать писателя намного интереснее, чем
читать писателя. Я вчера с удовольствием слушал Евтушенко (которого
не люблю).
М. Н.: Писателя надо слышать, притом живого.
Ю. К.: Я заразился, стал его слушать. А читать как-то…
М. Н.: Евтушенко, я уже говорила, что я его защищаю и так далее,
поскольку Евтушенко относится к числу поэтов и людей, которые живут
на уровне первого ощущения по праву. Допустим, если мне прищемили
дверью палец, я ору, и у меня чистый голос, он ничем не спровоцирован,
не поправлен, не введен в берега. И поэтому на уровне первоначального
ощущения Евтушенко всегда прав. И еще одно достоинство: он может
делать стихотворение вот такой длины, вот такой ширины, но он всегда
его доведет до такого уровня тепла, что будет по-человечески приятно и
приемлемо. Это, между прочим, жутко важно. В русской, вообще, куль-
турной традиции. Ибо этот уровень тепла мы унаследовали от греков. Мы
читаем греческую литературу личного пристрастия и тепла. И этот гра-
дус перешел не туда, а сюда. Мандельштам об этом прекрасно говорил,
поэтому для нас это чудовищно важно, поэтому для нас очень умный и
говорящий совершенно серьезно Максимилиан Волошин, кажется холод-
новат. Потому что он не делает это тепло.
Ю. К.: Вот он [Евтушенко] вчера читал стишок. Начал вяло, а потом
все перешло в его искреннее, подлинное состояние. Это было потрясаю-
ще. То есть он, конечно, актер.
М. Н.: Вот я знаю таких людей, которые говорят: «Все, умру!» И он,
конечно, не умрет, но на тот момент это – чистая правда. Это не есть пло-
хо. Если на то пошло, в этом есть прорва обаяния. И вот на этой «корот-
кой» правде прекрасно держалась авторская песня. Вот это и есть модель,
как у меня сказано, великого пути и страшного конца. То есть, работает та
353
же модель, но тут она работает в каком-то ином пространстве. Но, между
прочим, она требует такой же душевной отдачи. И правильно в свое вре-
мя сказал Нагибин, когда нас пытались много раз поссорить и так далее,
что его надо просто любить. Между прочим, точно так же надо относить-
ся к Блоку. Допустим, я не могу сказать, что я пылко и страстно люблю
Грибоедова, но могущество этой персоны и его произведения не требуют
его любить, больше того, он в этом не нуждается. А вот Евтушенко нуж-
дается, значит, надо его любить, никуда не денешься.
Это же касается авторской песни, это очень интересное явление, оно
совпало со временем, оно появилось тогда, когда в нем была потребность.
Ю. К.: Отжило печатное слово.
М. Н.: Да. И больше того, вот это человеческое тепло, человече-
ский контакт короткий без потерь. Если я возьму эту штучку: « Ты у меня
одна, / Словно в ночи луна, / Словно в степи сосна, / Словно в году весна».
Не ах, какие стихи.
Ю. К.: Стихи очень слабые.
М. Н.: Да. Надо сказать, что все это достаточно приблизительно.
Но уверяю вас, это сработает у любого костра, на любом привале, в лю-