Помолчав недолго, Казимир хмыкает:
- Я думал, она вам первое время помогала… Мы с женой к нашему первенцу даже подойти боялись сначала, у нас теща полгода жила. – Этот суровый мужик при воспоминании о своей семье улыбается, как мальчишка, даже морщинки от того, что вечно хмурится, разглаживаются. – А у вас мама вообще педиатр, странно, что вот так вышло.
На моих губах, в отличие от Казимира, даже тени вежливой улыбки не появляется. В сердце будто толкает что-то, когда кусочки паззла медленно складываются в голове.
Хмурюсь еще больше. Мне неприятно, но не от расспросов, а от того, сколько открытий я для себя совершаю. Я ведь не задавалась раньше такими вопросами, для меня такое отношение мамы было просто… нормальным? Большего я никогда не видела. Мне не шли на уступки, ради моих школьных выступлений и моих болезней мама не уходила с работы… наоборот, это был повод больше домашних обязанностей скинуть на меня – я ведь осталась дома и бездельничаю.
- Что, за год не нашла времени приехать и сама внуков повидать? Вместо этого к себе вас позвала? В сезон-то простуд? – Мягко спрашивает Казимир, будто подталкивая к очевидному выводу. Выводу, который я всегда старалась упорно не замечать, потому что слишком больно признать правду.
В груди давит болезненно. Я ведь действительно сорвалась сама, своих крошек сорвала, так хотела маму увидеть. Я там совсем одна жила, подругами не обзавелась новыми, да и времени на это не было. Тосковала очень. Когда малые впервые заболели, я плакала маме в трубку, настолько от усталости чуть не падала. Да и страшно было ужасно, думала, она приедет, поддержит.
«Сама в такую глухомань забралась, я разве виновата? Я деньги еще полгода назад за путевку внесла, мне их назад не вернут, манюнь, сама понимаешь. Я попозже приеду, обязательно».
Я всегда к маме тянулась, всё детство – уроки сделаны, гуляю строго до восьми, дом всегда вылизан, посуда помыта. Грамоты за конкурсы, олимпиады, соревнования – всё стремилась хоть одно доброе словечко заслужить. А Лизе стоило однажды полы подмести и сразу «ты моя лапочка, мамочкина помощница, какая молодец». Я ей так завидовала… хотелось на ее место, чтобы меня мама так обняла и расцеловала, чтобы я тоже для нее была умница. Просто так, а не «могла бы еще ужин приготовить, все равно дома из-за простуды и ничем не занята».
- Простите, я лезу не в свое дело, - поспешно извиняется Казимир, заметив, видимо, что молчание с моей стороны затягивается.
- Нет-нет. В смысле, да, но вы все правильно говорите, - хрипло бормочу я и от горечи на кончике языка расплакаться хочется.
Мне так маминой любви и заботы до сих пор не хватает, что я сама не осознала, как ради нее здоровьем своих детей чуть не пожертвовала. Хорошо, что малыши нормально перенесли дорогу, иначе я бы себе никогда не простила такой глупой оплошности. Какой же я слепой все это время была… до сих пор стараюсь выслужиться, лишь бы хоть кроху любви от мамы получить.
- Просто мама такая, - я стараюсь улыбнуться, но выходит плохо и наверняка жалко, - она очень занятая, так что… вот…
- Да, конечно, - торопится согласиться Казимир, наверняка понимая, какая это очевидная ложь.
Для нас обоих правда ясна, как день, но я все равно внешне делаю вид, что все хорошо. Это только моя боль, мне нельзя проецировать ее на других, тем более на моих ребятишек. Да и… я ведь уже решила, что лучше не бежать от правды и не прятать голову в песок. Сталкиваться с реальностью оказалось очень больно, но лучше так, чем продолжать жить в своих розовых очках и позволять собой пользоваться. Так больше не будет. Ради моих детей придется сжать зубы и стать сильнее, как бы внутри маленькой девочке Снежане не хотелось свернуться калачиком и плакать.
Глава 12
Я шагаю по тротуару, толкая перед собой коляску, полностью погрузившись в мрачные мысли. Пытаюсь вспомнить, вытащить из памяти, как мама реагировала на то, как я прибежала к ней со своей болью, как рыдала ей в коленки, а она меня утешала. Надо вспомнить от и до, воссоздать весь разговор, как бы тяжело ни было. Надо понять, на чьей она стороне. Сердце сиротливо сжимается. Я боюсь очевидного ответа, ведь Лиза ее любимица. Всегда ей была и будет.
- Снежана? Снежанка Исаева, ты что ли? – вдруг раздается рядом громкий окрик.
Я вздрагиваю всем телом от неожиданности и перевожу опешивший взгляд на выросшего будто из ниоткуда рядом мужчину. Какой-то высокий тип в кашемировом пальто хохочет, заграбастывая вдруг в медвежьи объятия, и стискивает так, что дышать становится тяжело. Я даже рассмотреть толком лица не успеваю и в замешательстве не сразу пытаюсь оттолкнуть. А когда уже хочу отпрянуть, мужчина сам отступает и я быстро его осматриваю.
Массивный подбородок, покрытый легкой щетиной, зачесанные назад волосы в модной прическе, смеющиеся карие глаза. Конечно я его узнаю – это же давний друг Богдана, лучший даже, можно сказать! Максим Акерман. Исаев познакомил нас еще до свадьбы, притащив первым делом к нему на смотрины, а не к матери. И с тех пор Макс часто бывал у нас в гостях, пока спустя пару лет после нашей свадьбы не укатил заграницу. Потом мы почти не общались, лишь когда по видеосвязи Богдан разговаривал с ним пару раз, я заглядывала в экран, чтобы перекинуться парой слов.
- Максим?! – восклицаю удивленно и улыбка сама собой расцветает на губах, - как давно я тебя не видела!
- Да уж, сколько мы, лет пять уже не встречались? А ты не изменилась почти, похорошела только еще больше. Правильно говорят, что дети только украшают женщину, - шутит он.
- Вроде бы так говорят только про беременность, - смеюсь я.
- Уверен, тебе и то, и другое к лицу, - Макс улыбается и бросает взгляд на коляску, - так вы наконец обзавелись детьми с Богданом? Поздравляю, - на секунду мне кажется, что в его голосе слышится нотка печали, - двойняшки сразу, да?
- Близняшки, - поправляю я с гордостью. Ну а что? Каждая мама гордится здоровыми крепкими малышами, тем более близнецами. Это же как целых две медальки на груди!
- О! Мальчики?
- Мальчик и девочка.
- Ну как по заказу, - качает головой Макс, - сколько им?
- Год и три месяца.
Акерман заглядывает в коляску, слегка касается кончиком пальца носика Лерочки и та улыбается незнакомцу радостно и задорно.
- Красота какая, просто прелесть. На Исаева похожи очень.
Я лишь тихо хмыкаю. Что правда, то правда, этого не отнять, к сожалению.
- А ты как? Давно вернулся? Не понравилось заграницей?
- Не поверишь, Снежан, на Родину тянуло, - разводит руками Макс, - сначала нормально жил, кутил, работал, но потом хоть вой. Вот и вернулся, уже полгода как. Открыл здесь юридическую клинику, дела потихоньку, но в гору идут. Да что мы тут стоим, давай в кафе зайдем какое поблизости. Поговорим нормально, кофе попьем.
Акерман озирается по сторонам, подыскивая хоть какое-то заведение, но я отказываюсь:
- Нет, не могу. Я прогуляться с детьми вышла, в помещении жарко будет, простынут еще потом, когда опять на улицу попадут.
- Ну… ладно, хорошо. Заеду тогда к вам с Богданом сегодня, ждите в гости. Вы ведь там же живете, по старому адресу? Ох, я все раньше приехать хотел, да замотался, то одно, то другое, сама понимаешь… - виновато улыбается он.
Я оглядываю Акермана озадаченно. Неужели тот не в курсе главной новости в жизни друга? Или для Богдана я давно перестала быть значимой? Настолько, что он даже другу лучшему о том, что мы расстались, не говорил.
- А что, Исаев не сказал тебе? Мы разводимся.
Максим замолкает и, судя по его потрясенному виду, услышать эту новость он явно не ожидал.
- Да ну… ты серьезно что ли? – изумленно выдавливает он и ругается, - черт, глупый вопрос, извини. Но… у вас же дети, - Макс переводит взгляд на коляску и осторожно спрашивает: - Помощь тебе нужна?
Взгляд мужчины вдруг становится подозрительным, он переводит его на стоящего в шаге от нас Казимира. Тот хоть и держится чуть поодаль, чтобы не мешать разговору, но все же стоит достаточно близко, чтобы все слышать и контролировать.