Зажмуриваюсь и стискиваю кулаки. Я этот тембр из тысячи узнаю, будь он проклят. Исаев явился. Меня такая злость берет, что я едва зубами не скриплю. Приехал, привез первой жене еду, а потом ко второй побежит. Султан, мать его.
Выхожу в прихожую, бегло осматриваю ее. Помещение все заставлено коробками, игрушками, какими-то пакетами. Мой взгляд перемещается с них на Богдана – он как раз заносит из тамбура последние пакеты, забитые, похоже, едой, и закрывает дверь. Молча прожигаю в нем дыру.
- Это стульчики для кормления, - как ни в чем не бывало, поясняет Исаев, тыкая на две продолговатых коробки, - сейчас разденусь и соберу их.
- Вижу, что стульчики, - цежу я и складываю руки на груди, - что, серьезно надолго решил меня здесь оставить?
- Могу унести, если тебе удобно без них детей кормить, - вместо ответа набычивается он.
Мы сверлим друг друга недобрыми взглядами. Богдан ведь прекрасно понимает, что мне тяжело справляться одной с близнецами и даже кормить их не так удобно сейчас, как с этими треклятыми стульчиками. Не говоря уже о том, что сажать их на обычные просто небезопасно – они ведь постоянно на что-то отвлекаются и рискуют свалиться вверх тормашками.
- Богдан, - имя почти бывшего мужа из моих уст сейчас звучит тяжело и весомо, без каких-либо ноток радости, что были раньше. Хватит. Я больше не позволю собой пользоваться или помыкать.
Исаев вскидывает подбородок выше, пробивает глазами хищно.
- Пошел. Ты. – Произношу раздельно и с внутренним удовлетворением наблюдаю за тем, как лицо мужчины вытягивается от удивления.
- Что ты сказала?
- Я сказала: пошел ты, - даже договорить ему не даю, - со своими стульчиками, игрушками или что ты там еще припер. Можешь тащить это все своей Лизе, с которой вы весело кувыркаетесь до сих пор, и задаривать ее. Готовиться к будущему совместному ребенку, если он будет.
- Не будет. Я больше не могу иметь детей.
Кажется, признание дается Исаеву нелегко.
- Какая жалость, - хмыкаю я.
Это неправильно, но я ощущаю внутреннее удовлетворение. Бумеранг все-таки существует и прилетел обидчику прямо в его наглую морду.
- Я и не ждал от тебя сочувствия.
- А ты его заслужил? – иронизирую, - После всего, что сделал?
Исаев хмурится, трет переносицу.
- Послушай… я поступил как настоящий козел, это правда. Я не прошу меня простить, знаю, что это невозможно. Просто… давай хотя бы ради детей все решим более-менее мирно.
- О, как благородно! Ты говоришь это, а потом угрожаешь отнять их!
- Ничего этого не будет, если мы договоримся полюбовно.
- Полюбовно, по-твоему, это как? Я должна оставить своих детей тебе на воспитание и быть рядом с ними приживалкой? Чтобы, если твоя левая пятка захочет или Лиза надоумит, ты меня сразу же выставил из дома?
- Хватит пенять мне Лизой. Мы с ней не живем вместе, - рычит Богдан.
- Да какая, к чертовой матери, разница?! Это ведь не мешает тебе с ней спать.
- Мы не спим, - признается он глухим тоном, - за два года это случилось лишь пару раз.
- Мне тебя поздравить с этим фактом или посочувствовать?
От былой понимающей Снежаны и следа не осталось. Теперь вместо нее язвительная особа, которая за словом в карман не лезет. Мою ярость питает жгучая обида, а еще злорадство. Лиза мне недавно пеняла, что я, мол, их с Исаевым счастье не могу ей простить, а оказывается и нет ничего. Встретиться за два года переспать пару раз – это даже отношениями назвать язык не поворачивается. Выходит, не так уж и безоблачно Лизино счастье, построенное на нашем разрушенном браке.
Но все это лишь со слов Богдана, так что сказанное нужно делить как минимум надвое. Больше я всяким россказням не поверю, тем более он вполне может врать. Зачем? Да хоть чтобы расположение заслужить – смотри, какой я молодец, всего два раза в койку сестренку твою затянул, а мог бы и каждый день. Ну просто благородный рыцарь.
- Я жалею обо всем, что натворил, - внезапно огорошивает Исаев.
А вот это признание обезоруживает. После наших перепалок, после всего, что случилось, я уже как-то свыклась с мыслью, что никакого раскаяния не будет, даже пары слов я не заслужу таких.
- Ты… что? – даже переспрашиваю, потому что поневоле кажется, что ослышалась.
Богдан морщится, как от боли, смотрит на меня исподлобья. Долго, мучительно долго. Кажется, я воочию вижу, как ему выворачивает душу – ох, не привык господин Исаев виниться и просить прощения, совсем не привык.
- Я жалею о том, что сделал. Довольна теперь? Или еще повторить? – Спрашивает так, словно я его извиниться вынудила, причем как минимум приставив пистолет ко лбу.
- Ясно… - бормочу я. – Да нет, Богдан. Твои извинения уже ничего не исправят.
Он сцепляет крепче зубы, так, что желваки по скулам ходят, смотрит не на меня, а в пол. Неужели ожидал какого-то другого ответа? Когда Исаев поднимает взгляд и наши глаза встречаются, в них столько всего, что я даже теряюсь. Боль, злость, опустошение, горечь.
Богдан перешагивает коробку, лежащую под ногами, оказывается вдруг рядом, слишком близко. Непозволительно, учитывая, что мы теперь чужие друг другу люди. Я застываю, широко распахнув глаза. Не станет же он… не посмеет, не должен…
Кажется, что вот-вот наши губы соприкоснутся, но в последний момент он делает шаг в сторону и огибает меня. Я растерянно смотрю в его спину.
- Куда ты? – обескураженно.
- К детям, - бросает глухо через плечо.
- Они спят уже, - отрезаю я и фыркаю, складывая руки на груди, - раньше надо было приходить.
- Я хотя бы просто посмотрю, - бурчит Богдан.
- Близняшки спят слишком чутко, не надо их тревожить. Если хочешь посмотреть на детей, приезжай, когда они не спят.
Исаев разворачивается на пятках, пробивает снова взглядом насквозь. Я прекрасно помню, насколько он взрывоопасен. Отца у него не было и Богдан всегда всё пытался контролировать, продумывал все возможные варианты развития событий. Что бы ни случилось, у него всегда был план. Ему просто жизненно необходимо ощущать это чувство контроля, что он хозяин жизни, держит руку на пульсе и всё идет в точности так, как он и запланировал.
Сейчас, видимо, Исаев в полном раздрае от случившегося. Внезапные дети и бывшая жена, свалившиеся как снег на голову, пошатнули всю выстроенную стратегию, выбили из колеи. Меня это даже забавляет. Наконец-то хотя бы не я одна чувствую, что у меня почва из-под ног разом ушла, как в невесомость выбросило.
Не знаю, сколько бы мы еще прожигали друг в друге дыру взглядами, но Богдан вдруг складывает руки на груди и огорошивает вопросом в лоб:
- Ты спала с Максом?
От изумления я даже рот приоткрываю и не сразу понимаю, о каком именно Максе речь.
- Что? – выдавливаю через силу.
- Ты спала с моим лучшим другом? Максом Акерманом? – раздраженно переспрашивает Исаев и цедит, глядя на меня тяжелым жестким взглядом, - Это в честь него ты назвала моего сына?
Это предположение настолько внезапное, что с губ сам собой срывается смешок. Я все еще не до конца верю, что Богдан не шутит, а спрашивает всерьез. Но Исаев от моей реакции мрачнеет еще больше, давит своей агрессивной аурой.
- Ты это серьезно? – все же фыркаю я, не выдержав, - Я с ним общалась последний раз, когда вы по телефону созванивались, и то лишь «привет» сказала. Ты же сам знаешь, что Макс уехал, когда мы еще в браке были.
- Разве это помеха?
Объяснение бывшего мужа, кажется, вообще не устраивает, и я не выдерживаю:
- Ах да, точно! – охаю наигранно, настолько меня воспламеняет его реакция, - Когда это брак был помехой измене, да, Богдан? Ты ведь об этом как никто другой знаешь!
- Не паясничай, Снежана.
- А что еще мне делать, когда мой бывший муж пытается меня в измене уличить, когда у самого рыльце в пушку!
Исаев срывается с места так быстро, что от испуга я на автомате подаюсь назад и вжимаюсь спиной в стену. Кулак Богдана прилетает рядом с моей головой, впечатывается в поверхность, и он рявкает, нависая надо мной грозовой тучей: