– Я понимаю, – произнес доктор очень авторитетным голосом. Но тут же его голос стал мягким: – Вы сейчас думаете уйти от мужа… И я вас не осуждаю. Многие выбирают этот путь… Но подумайте сами… Вы бросите его в таком… уязвимом состоянии… Многие из мужей, чьи жены подали на развод, после этого запили… И… Я вас не отговариваю, я понимаю вас. Но сейчас ему вы очень нужны… Просто поверьте…

Его взгляд, его голос, его вздох. Я чувствовала себя слегка пристыженной за мои мысли. Может, правда? Это сказывается сильный стресс? И я собираюсь бросить его уязвимым?

– Раньше ведь он так себя не вёл? – спросил доктор.

– Нет. Ни разу. Хорошо, – согласилась я, растирая лицо руками. – Пойдемте.

Но в глубине души билась странная и почти сумасшедшая мысль:

“Это не он. Это не мой муж!”

И я докажу это – даже если для этого придётся заглянуть в глаза чудовищу, прячущемуся за лицом любимого человека.

Коридор тянулся, как петля на шее.

Каждый шаг эхом отдавался в висках: он не мой, он не мой, он не мой.

Доктор шёл рядом. Тёмно-синий камзол с серебряным знаком целителя в виде сияющей руки. Старый саквояж, который скрипел кожей.

Я сжимала край платья так, что пальцы побелели. Холод поднимался от коленей, расползался по бёдрам, обвивал талию ледяной змеёй.

– Дверь приоткрыта, – тихо сказал доктор. – Видите? Он ждёт.

Я видела. Щель в двери – шириной с ладонь – излучала тёплый свет камина. Оттуда доносился треск поленьев, запах можжевельника и воска. Уют. Домашний, почти родной уют, словно сама комната хотела меня успокоить.

– Боитесь? – спросил доктор, не осуждая.

Я кивнула. Не смогла соврать. Хотя по мне и так было видно, что я не в лучшей форме.

– Всё будет хорошо, – его голос опустился, стал плотным, как бархат. – Сейчас мы убедимся, что это ваш муж. Просто раненый. Сломленный. Но ваш.

Он постучался, а потом смело толкнул дверь.

Треск дров стал громче. Огонь в камине плясал, отбрасывая на стены тени, похожие на крылья дракона. И в центре этой картины – он.

Альсар.

Сидел в кресле у огня, откинувшись на спинку, широко расставив ноги – так, будто весь мир принадлежал ему по праву рождения. Мундир он снял, осталась только белая рубашка с расстёгнутым воротом. Огонь играл на его скулах, подчёркивая каждую линию лица: шрам над бровью, изгиб губ, тень на подбородке. Красивый. До боли знакомый. И какой-то до боли… чужой.

Пальцы его лежали на подлокотнике – расслабленные, но готовые сжаться в кулак в любую секунду.

Я вспомнила их ощущение на своем горле, и мне вдруг стало не по себе. Тут же захотелось замедлить шаг и не подходить к нему близко.

Альсар не смотрел на доктора. Он смотрел на меня. И в этом взгляде не было тепла воссоединения. Был голод. Тихий, первобытный, как у зверя, который часами выслеживал добычу и наконец загнал её в угол.

Я опустилась в кресло напротив. Ткань обивки холодила ладони. Сердце колотилось где-то в горле – не от страха. От чего-то чужого в знакомых чертах лица.

– Господин генерал, – произнёс доктор мягко, почти почтительно. – Рад, что вы вернулись с победой.

Альсар кивнул. Не улыбнулся. Просто кивнул – коротко, будто отмахнулся от надоедливой мухи.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, усаживаясь на край стула.

– Сойдёт, – мрачно усмехнулся генерал.

И в этой усмешке не было прежней лёгкости. Та усмешка Альсара всегда начиналась с глаз – с той искорки, что зажигалась, когда он смотрел на меня. Эта начиналась с губ. Холодная. Расчётливая. Дерзкая.

Словно он сейчас хозяин положения.

Генерал откинулся на спинку кресла, положив локти на подлокотники. Пальцы на сплелись на груди – не так, как раньше. Раньше он сцеплял их в замок, большой палец левой руки всегда ложился поверх правого. Сейчас – наоборот. Мелочь. Но мелочи кричали громче слов. Я еще тогда заметила.

Когда-то в детстве мы проверяли «правша или левша». И теперь я всегда невольно обращаю на это внимание.

– Можно присяду? – спросил доктор.

Кивок. Молчаливый. Разрешающий. Властный.

Доктор поставил саквояж на пол.

Я чувствовала на себе чужой взгляд. Он скользил по мне как лезвие ножа в руках убийцы. Я чувствовала его кожей: на шее, на ключицах, между грудей. Он не смотрел – он вбирал. Всасывал меня в себя глазами, будто пробуя на вкус.

Внимательный, изучающий. Я подняла взгляд, чувствуя, как глаза мужа властно приковывают мой взгляд к себе.

– Хотел бы с вами поговорить немного, – начал доктор добродушным голосом.

Но генерал не слушал. Его зрачки – тёмные, почти чёрные в свете камина – не отрывались от меня. Я сглотнула. Тревога сжала горло.

– Вы помните, как зовут вашу супругу? – мягко спросил доктор.

В дверь вошёл Норберт с подносом. Три чашки чая и булочки. Пар поднимался над фарфором белыми призраками.

– Конечно, – ответил Альсар, не отводя взгляда от меня. – Дессалина. Ей двадцать четыре года. Любит жёлтые розы – те, что цветут в начале осени, когда лепестки уже тронуты инеем. Не любит массивные серьги – говорит, они тянут мочки до боли. Предпочитает, чтобы я дарил ей книги. Особенно те, где героиня сбегает от судьбы. Пьёт чай с одной долькой лимона, ложкой мёда и двумя ложками сахара. Чай пьёт постоянно…

Моё дыхание сбилось.

Он знал. Знал всё. Каждую деталь. Каждую глупую привычку.

Может, я ошибаюсь? Может, это он – просто сломленный, израненный, но он?

Альсар плавно сменил позу – подался вперёд, локти на коленях, подбородок на сцепленных пальцах. Движение было плавным, хищным и каким-то грациозным.

Альсар обычно был резким. Резкий взгляд, резкий поворот головы. Он резко вставал с кресла, резко вставал с кровати…

Я сглотнула, пытаясь делать вид, что всё хорошо.

А может, это я схожу с ума?

Может, я слегка разнервничалась… Ну как слегка? Не каждый день тебя обнимают за шею в знак приветствия после долгой разлуки.

– А к чему эти вопросы, доктор Гревилл? – его голос опустился, стал гуще.

– Ваша супруга… Она очень обеспокоена, – мягко ответил доктор. И тут же многозначительно добавил: – После того, что случилось в холле…

Генерал снова посмотрел на меня. Долго. Пронзительно. В его глазах мелькнуло подозрение.

Повисла тишина.

– Да. Было дело, – наконец произнёс Альсар после долгой паузы. В его голосе послышались нотки усталости и раскаяния. – Но вы сами понимаете. Я только вернулся с войны. Там… такое творилось. Крики. Кровь. Огонь. Иногда мне кажется, я до сих пор слышу этот грохот в ушах. Трудно перестроиться. Вернуться в мир, где чай пьют с мёдом, где огонь не убивает, а согревает…

– Да, вы правы, – кивнул доктор, и в его глазах мелькнуло облегчение. – Война ломает души. Но дом лечит.

Альсар взял чашку. Поднёс к губам. Не добавил сахар. Ни ложки. Ни крошки.

Раньше он сыпал его щедрой рукой – три, а то и четыре ложки. «Сладость заглушает горечь воспоминаний», – говорил он, улыбаясь сквозь усталость после долгой поездки.

Сейчас же он пил чёрный, горький, без единой крупинки белого песка.

И вот что странно. Он держит кружку левой рукой, а не правой… Хотя он правша…

Мои пальцы впились в подлокотник кресла.

Паника затопила разум.

Это не он. Это не мой Альсар. Мой Альсар не пил чай без сахара. Мой Альсар не сидел с расставленными ногами, будто отвоёвывая пространство. Мой Альсар правша, а не левша!

– Прости меня, Десси, – вздохнул он вдруг. Голос смягчился, стал похож на прежний – тот, что шептал мне на ухо в ночи. – Я не хотел. Просто… грохот в ушах. Тени за спиной. Мне нужно время. Эта война… она забрала у меня слишком много.

Я кивнула. Автоматически. Губы шевельнулись:

– Конечно. Я всё понимаю.

Голос мой был мягким, тихим, почти шепчущим. Я опустила глаза.

Но внутри всё кричало: «Врёшь! Врёшь! Врёшь!»