– Почему не спишь? – спросила мать, проводя рукой по непослушным рыжеватым кудрям. – Ваш отец сказал, что вы втроем уснули на чердаке.

– Я почувствовала корицу, – просто ответила Энн.

– О, – кивнула Клара. – Тогда все ясно.

– Ее магия растет очень быстро, – прокомментировала мисс МакКаллох, и когда Энн слегка повернула голову влево, то увидела, что подруга матери взирает на нее с неприкрытым любопытством.

– Да, – согласилась Клара. – Я знаю.

Энн хотела спросить, почему мама выглядит такой напуганной, но не знала, как правильно сформулировать свой вопрос, и опасалась услышать ответ.

– Кэтрин, будь добра, принеси мне ту коробку с печеньем.

Энн почувствовала, как ее мама жестом указала на полку над плитой, где вне пределов досягаемости нетерпеливых ручек сестер стояли разноцветные жестяные коробочки и бутылки из-под молока, наполненные засушенными цветами.

– Эту? – услышала Энн вопрос мисс МакКаллох.

– Нет-нет, мне нужна белая, с оранжевыми лилиями по бокам.

Мисс МакКаллох что-то понимающе пробормотала, и вскоре Энн услышала, как с металлическим щелчком открылась крышка, и до ее крошечного носика донесся едва уловимый цветочный аромат.

– Что это? – Энн обернулась, чтобы посмотреть, какое сладкое угощение приготовила мама.

– Печенье, – ответила мать, потянулась к коробке и достала оттуда песочное печенье с цветком. – Но оно особенное.

– А что оно делает? – полюбопытствовала Энн, не сводя глаз с лакомства.

– Помогает забыть, – честно пояснила мать. Она всегда говорила дочерям только правду, особенно когда речь заходила о чарах.

– Все? – спросила Энн.

– Нет, – покачала головой мама. – Всего лишь кусочек времени. На самом деле лишь несколько минут.

– А какое оно на вкус? – спросила Энн.

– Как сахар и сладкие грезы, – ответила мать. – Все еще хочешь попробовать?

Энн, будучи крайне осторожным ребенком, не торопилась принимать решение. Она не была похожа ни на Вайолет, которая часто отвечала, не давая себе секунды на размышления, ни на Беатрикс, которая так медлила с выбором, что удачная возможность нередко от нее ускользала. Нет, Энн каким-то образом всегда знала, сколько ждать, прежде чем действовать.

И она решила, что не хочет помнить то, что услышала, стоя по ту сторону кухонной двери. Ее мать, всегда уверенная и спокойная, была напугана, и от этого Энн стало настолько не по себе, что кусочек печенья показался ей благословением.

Приняв решение, Энн кивнула и с готовностью сунула печенье в рот. Оно раскрошилось у нее на зубах, и она ощутила вкус долгого и безмятежного сна.

– Она действительно забудет? – донесся до Энн вопрос мисс МакКаллох, когда ее глаза начали слипаться.

– Она вспомнит, – сказала Клара, прижимая Энн к груди и целуя в макушку. – Когда придет время.

Ведьмы Куигли вызывали жалость по тем же причинам, по которым сами же верили в свою исключительность. Обычные люди, жившие по соседству с их магазином, считали, что женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь своим трудом, – жалкие создания, которые заслуживают если не уважения, то обсуждения. А вот для других живущих в городе ведьм Куигли были диковинкой, и это уж точно о чем-то да говорило, учитывая, что большинство из них верхом культурной утонченности считали пляски нагишом вокруг костра при свете полной луны.

Мать сестер, талантливая ведьма из чикагского ковена, не только решила выйти замуж за человека – заурядного портного, величайшей гордостью которого было умение идеально завязывать двойной виндзорский узел, – но и совершила непростительное, обустроив свой быт за пределами магического района, в комнатах над магазином мужа, находившегося всего в нескольких шагах от улицы Стейт. Таким образом, сестрам Куигли самой судьбой было предначертано заиметь репутацию чудачек среди ведьмовских сородичей еще до того, как родители запланировали их появление на свет.

Еще страннее – и для обычных людей, и для ведьм – был тот факт, что после трагической смерти своих родителей сестры решили остаться в комнатах над портняжной мастерской отца и использовать лавку на первом этаже в своих целях, хотя у каждой стороны, разумеется, были свои причины для недоумения.

Люди так и не могли понять, почему три девушки, невероятно хорошенькие и достигшие брачного возраста, тут же не продали магазин и не кинулись в объятия к первым же мужчинам, обратившим на них внимание.

Ведь сестры Куигли поступили с точностью до наоборот и превратили некогда спартанский по своей обстановке магазин в чайную, где обслуживались дамы, которые к тому времени уже наводнили быстро растущие в центре города универмаги. То, что когда-то было тихим традиционным районом, населенным трудолюбивыми чикагскими предпринимателями, преображалось, и новая порода женщин, возвращаясь домой после целого дня, проведенного за покупками в Schlesinger & Mayer или Marshall Field’s, забегала в чайную «Лунный серп». Их цветастые юбки и широкие рукава отвоевывали себе все больше места на тротуарах и в трамваях.

Ведьмы оказались в той же степени недовольны решением сестер открыть свою лавку. Не потому, что они считали, будто женщины не могут вести свое дело. Нет, проблема сестер заключалась в том, что они не открыли «Лунный серп» в более подходящем месте. Теперь ведьмам приходилось тащиться аж в самый Луп[2] и вести себя «нормально», ожидая обслуживания, только если речь, разумеется, не шла о последнем четверге месяца, когда вечером магазин открывал двери лишь для тех, кто был склонен к магии.

Но ведьмы все равно приходили, даже если ради этого им приходилось прятать свои магические инструменты под огромными шляпами и корсетами. Ведь «Лунный серп» не был обычной чайной, а сестры могли предложить посетителям куда больше, чем чашечку ароматного «Эрл Грея» и тарелочку безупречно нарезанных огуречных сэндвичей – они помогали заглянуть в будущее.

– Вы сказали – летняя свадьба, моя дорогая? – спросила у Вайолет пожилая женщина, перегнувшись через стол, чтобы заглянуть в чашку, которую только что сама перевернула на блюдце и повернула по кругу три раза. Она склонилась так низко, что еще немного, и ее сползавшие с носа очки соскользнули бы окончательно и упали бы прямиком в чашку.

– Как вам отлично известно, миссис Хильдегранд, ничего подобного я не говорила, – отозвалась Вайолет с улыбкой, стараясь уберечь чайные листья от нетерпеливых рук своей клиентки.

– Ах, Мэри, а ты ведь так хотела, чтобы Альберт женился в пору пышного цветения роз в саду, – простонала одна из компаньонок миссис Хильдегранд. На этот раз она привела с собой двух спутниц, хорошо одетых, с широко распахнутыми глазами и нетерпением на лицах, которое намекало на то, что вскоре и они станут постоянными клиентками Вайолет.

Компаньонки выбрали правильный день, чтобы как следует познакомиться с «Лунным серпом». Дом больше всего любил весну, и в честь лютиков, наконец раскрывших желтые лепестки, он натер полы свежим пчелиным воском и распахнул настежь окна, впустив свежий ветерок, колыхавший кружевные занавески, что поглаживали вазы, полные пионов самого нежного розового оттенка. Сейчас главная гостиная пахла солнечным светом и новыми начинаниями, побуждая посетительниц перед уходом попросить забронировать за ними дату следующего визита.

– Вот что я вижу: ваш сын влюбится этой зимой, – продолжила Вайолет, наклоняя чашку так, чтобы под другим углом взглянуть на листья, осевшие на самом дне. Ей очень хотелось начать расхаживать вокруг стола, расшифровывая послания, сокрытые в спитом чае миссис Хильдегранд. Усидеть на одном месте всегда было непростой задачей для девушки, чьи мысли, казалось, собирались в кучу лишь тогда, когда она двигалась. Но клиенткам сестер едва ли нравилось вытягивать шеи вслед за Вайолет, кружащей вокруг них, так что уже не в первый раз она заставила себя остаться на месте. Вместо этого она постукивала ногой, пытаясь сосредоточиться на листьях, а не на голосе своей посетительницы, который с каждой секундой становился все назойливее.