Ей приснится Мэнди. Приснится мать. Она даже не знала какой сон причинит больше страданий.

Можно отыскать отца в Джефферсон-Холле. Он, как всегда, поговорит с ней. Но Кимберли предвидела, каким будет выражение его лица. Слегка встревоженным, слегка озадаченным. Он только что принялся за очень важное задание, и даже пока будет слушать жалобы дочери, половина его мозга будет перебирать фотографии места преступления, дела об убийствах, протоколы расследований. Отец любит ее. Но они с Мэнди давно поняли, что принадлежит он главным образом мертвым.

Кимберли не могла выносить пустой комнаты. Не выносила звука шагов в коридоре. Люди встречались друг с другом, смеялись, рассказывали друг другу истории, приятно проводили время. Только Кимберли сидела одна, была островом, которым так старалась стать.

Кимберли тоже покинула комнату. Взяла свой нож и пошла по коридору.

Снаружи было жарко. Она физиологически ощутила темную гнетущую жару. Десять часов вечера, и до сих пор такая невыносимая парилка. Завтра определенно быть пеклу.

Кимберли с трудом поплелась, чувствуя, как спереди на майке расплываются темно-серые пятна пота, еще больше влага заструилось по пояснице. Дышала она тяжело, легкие силились отыскать кислород в воздухе, состоявшем на девяносто процентов из воды.

Кимберли все еще слышала постепенно затихающий шум. Отвернулась от него и направилась к гостеприимной темноте стрельбища. В такое позднее время там никто не появлялся.

Точнее, почти никто.

Эта мысль промелькнула в ее сознании, и тут она сообразила, в какую попала беду.

– Ждал тебя, – негромко сказал особый агент Маккормак, отходя от входа на стрельбище.

– Не стоило.

– Не хочу разочаровывать красивую девушку.

– Принес дробовик? Что ж, очень жаль.

Маккормак лишь улыбнулся, блеснув в темноте белыми зубами.

– Я думал, ты проведешь с отцом больше времени.

– Не могу. Он работает над делом, и вход к нему воспрещен.

– Родство не дает тебе права на привилегии?

– Например, взгляд украдкой на фотографии места преступления? Думаю, нет. Отец профессионал. Серьезно относится к своей работе.

– Сколько же лет воспитания потребовалось тебе, чтобы говорить об этом таким спокойным, ясным голосом?

– Больше, чем многие могут предположить, – неохотно призналась она.

– Пошли, милочка, присядем.

Он направился к зеленой траве стрельбища не оглядываясь. Кимберли поразило, как легко следовать за ним.

Трава была приятной и мягкой под ее измученным телом, прохладной для голых потных ног. Кимберли легда на спину, уставив колени в небо, и ее короткий охотничий нож с зазубринами удобно прижался к внутренней стороне левой ноги. Мак лег рядом. Близко. Касаясь ее плечом. Она нашла его близость немного неуместной, но не отодвинулась.

После их встречи с Кэпланом и Уотсоном Мак принял душ. От него пахло мылом и ароматным лосьоном после бритья. Кимберли подумала, что волосы его, возможно, еще влажные. К тому же щеки Мака казались свежевыбритыми. Ради нее он привел себя в порядок? А если и да, не все ли равно. Кимберли пришла к выводу, что ей нравится запах его мыла, и перестала думать об этом.

– Звезды появились, – сказал Мак.

– Вечерами они появляются.

– Заметила? Я думал, загнанным начинающим агентам не до того.

– Занимаясь рукопашным боем, мы много времени проводим на спине. Это способствует.

Мак провел пальцами по ее лицу. Прикосновение было столь неожиданным, что она вздрогнула.

– Травинка, – пояснил он. – Прилипла к щеке. Не беспокойся, милочка. Набрасываться на тебя не стану. Я знаю, что ты вооружена.

– А будь безоружна?

– Ну, тогда, конечно, овладел бы тобой прямо здесь. Поскольку я похотливый самец, склонный к такому разнузданному, скотскому поведению.

– Ты меня не так понял.

– Тебе не особенно нравятся прикосновения, да? То есть помимо ударов и желания выпустить из меня кишки.

– Я не… привыкла к ним. Моя семья была не особенно экспансивной.

Мак задумался.

– Не обижайся, но твой отец кажется немного чопорным.

– Мой отец очень чопорный. А мать принадлежала к высшему обществу. Можешь представить себе, какими веселыми и раскованными бывали выходные в нашем доме.

– Моя семья несдержанная, – небрежно проговорил Мак. – Небольшая, но весьма экспансивная. Отец до сих пор хватает мать за талию и старается увести в темный уголок. В зрелом возрасте я высоко оценил их отношения. А в детстве… Черт, мы до смерти боялись не возвестить о своем присутствии, входя в темный коридор.

Кимберли слегка улыбнулась.

– Тебя воспитывали?

– Конечно. Правда, нестрого. Отец у меня инженер-строитель, проектирует дороги для штата. Мать преподает в школе английский. Кто мог бы подумать, что они будут так счастливы?

– Братья, сестры есть?

– Одна сестра. Конечно, младшая. Я долго терроризировал ее в детстве. Зато всякий раз, когда я засыпал в общей комнате, она раскрашивала мне лицо косметикой и фотографировала. Так что, пожалуй, мы квиты. Кроме того, я единственный мужчина из всех, что тебе встретятся, знающий как трудно снимать водоотталкивающую краску. И пожалуй никогда не выдвину свою кандидатуру на какой-либо политический пост. Одни эти фотографии погубят меня.

– Чем она сейчас занимается?

– Мэрибет работает воспитательницей в детском саду, то есть она покруче большинства полицейских. Нужно держать всех этих чертенят в рамках. Может быть, когда они засыпают, раскрашивает им лица. Я боюсь спрашивать.

– Значит, ты единственный полицейский в семье.

– Один из моих двоюродных братьев пожарник. Это почти то же самое.

Кимберли снова улыбнулась.

– Похоже, они занятные люди.

– Занятные, – согласился Мак, и в голосе его слышалась искренняя привязанность. – Хорошее воспитание им все же не повредило бы. Но что касается семей, тут они хранители устоев. Тоскуешь по матери и сестре? – неожиданно спросил он.

– Тоскую.

– Может, мне придержать язык?

– Послушаешься, если скажу «да»?

– Нет. Пожалуй, мне тоже не хватает воспитания. Кроме того, на небе звезды. Когда лежишь под ними, нужно разговаривать.

– Не слышала такого. – Кимберли запрокинула голову к ночному небу и почувствовала себя раскованнее. – Наша семья не была счастлива. Не походила на другие семьи. Но мы старались. Тут я отдаю нашей семье должное. Мы хотели быть счастливыми и старались. Пожалуй, можно сказать, ревностно.

– Твои родители развелись?

– Да, когда мы еще учились в школе. Обычная полицейская история. Работа отнимала у отца много времени. А мать… Она была воспитана иначе и ожидала другого. Думаю, ей хорошо жилось бы с банковским служащим или с врачом. Времени работа отнимала бы у него не меньше, но по крайней мере муж занимал бы в обществе приличное положение. А отец был аналитиком в ФБР. Изо дня в день имел дело со смертью, насильственной смертью, предельно насильственной смертью. Думаю, она так и не привыкла к этому. Ее это коробило.

– Это достойная работа, – сказал Мак. Кимберли повернулась к нему.

– Я тоже так считаю и всегда гордилась отцом. Даже когда ему приходилось уходить с празднований дней рождения да совсем не появляться на них. Его работа представлялась мне подвигом. Героизмом. Люди пострадали. И отец отправляется спасти положение. Я скучала по нему, у меня бывали вспышки раздражения, но помню, что главным образом исптывала гордость. Отец был замечательным. Правда, сестра вносилась к нему иначе.

– Она была старше тебя или младше?

– Мэнди была старше. И… не такой, как я. Нервной, ранимой, слегка взбалмошной. Первое, что помню о ней, – ее ругали за то, что она что-то разбила. Мэнди воевала с родителями, именно воевала. Они были очень правильными, а она не признавала никаких ограничений. И в других отношениях жизнь была для нее труднее. Она все принимала слишком близко к сердцу. Из-за одного грубого слова Мэнди чувствовала себя уязвленной несколько дней. Из-за косого взгляда становилась подавленной. Ей снились кошмары, она была склонна к истерикам, и у нее случались настоящие приступы. Работа отца внушала ей страх. Развод родителей потряс ее. И даже став взрослой, она не оправилась от этого потрясения.