Черток отпускал его с тем, что искать число надо теперь или никогда: пока машина на стенде, оно чего-то стоит, а доведут её до старта — и поздно мерить, останется верить или не верить на слово, а слову тут цены нет. Поздно наступало само собой, день за днём, без всякого его участия, пока машину доводили в сборке к пуску. Каждый из этих дней работал против него, и ни одного он не мог ни занять, ни отыграть. Срок, которым держался Лагутин и которым жил весь корпус, шёл в одну сторону, и сторона эта была не его.

Он вышел в коридор стендового корпуса. На один поворот мысли поднялось другое, дальнее, не про этот стенд. Где-то готовилось большее, чем его лунная машина, и тоже шло по сроку, по чьей-то спущенной сверху дате, которую не сдвинуть и не выпросить; туда у него не было хода вовсе — ни через Чертока, ни мимо очереди. Малое окно закрыли у него на глазах. О том, большем, он знал лишь столько, чтоб чувствовать своё бессилие. Он отвёл и это: не сегодня и не отсюда.

В коридоре пахло смазкой и стылым бетоном; где-то за стеной заводили насос и тут же глушили, пробуя. Корпус с утра уже был на ходу — со своими сменами, прогонами, с чужими узлами на оснастке.

В кармане лежала тетрадь с расчётом, который теперь нечем было закрыть. Аркадий тронул её через карман — угол истрепался, обмяк за зиму — и доставать не стал. Обведённую Чертоком цифру он и так помнил наизусть, а рядом, где должно было встать число со стенда, в тетради осталось чистое место.

Тепло вчерашнего звонка ещё держалось в нём — Лялин голос, «приезжайте летом», маме поклон, — и от того тепла холод пустого бокса делался только резче. Аркадий застегнул пальто и пошёл к выходу. За спиной оставались голая рама, стопка стылых струбцин на верстаке да барабан самописца без ленты.

Снимать было по-прежнему нечего. Аркадий стоял у фанерного щита со съёмным графиком, у входа в стендовый бокс, не расстёгивая пальто, и читал ту же строку, что и третьего дня: место, где держалась наземная отработка демпфера, было сведено к соседней неделе одним прочерком. За прочерком не значилось ничего. Карандаш диспетчера, вписанный было под его точку, давно стёрли, и графа выглядела теперь так, будто дела этого тут и не стояло. Машина ушла в сборку под пуск, узел уехал с ней, окно на стенде закрылось той же ночью; кольцо, что наметилось у доски ещё неделю назад, сомкнулось наглухо. К Чертоку вело число, к числу — стенд, на стенде не осталось ни машины, ни узла. Каждое звено просило соседнего, и разрыва, за который взяться, не было нигде.

За перегородкой стенд жил своей ночной и дневной жизнью — без него. Поднимали чужие узлы, вели чужие частоты, диспетчер расписывал смены и пересменки чужими фамилиями; корпус работал в три смены, и в этой работе для строки Аркадия места не было. Срок «до полёта», которым Черток отпускал его на прощание, шёл сам собой, день за днём; вёл этот счёт график на стене, и каждый отсчитанный день работал против Аркадия, а занять или отыграть он не мог ни одного.

Оставался один край, и тот не его. Черток обещал подпереть под число — рукой, которой визу уже не отклонят; но рука эта работала лишь тогда, когда число добыто, а добыть его стало негде. Сам Аркадий щели не нашёл. Стучаться к Лагутину третий раз с тем же листом было пусто: ответит то же, что в субботу, и опять по делу — срок держит он, и по сроку над ним никого. По сроку над ним был только тот, кто этот срок ему и спустил, а до того уровня у Аркадия хода не было ни на пядь. До того уровня хода не было ни у кого, кроме Чертока.

Он донёс наверх. Не разговором с глазу на глаз, на который ушёл бы день и которого ему всё равно не дали бы дважды, а коротко, по дороге: поймал Чертока в коридоре у приёмной, когда тот шёл с планёрки со стопкой папок под локтем, крупный, неторопливый. Доложил без нажима и без жалобы — так, как кладут на стол сводку. Окно было, диспетчер записал его карандашом; ночью спустили новый срок, узел сняли, машину забрали в сборку раньше прежнего; число теперь со стенда не взять — стенд держит график, график держит срок, а срок двинули поверх журнала, не из корпуса. Черток слушал, не сбавляя шага, и под конец придержал папки, остановился на полшаге.

— Кто двинул? — Голос был ровный, негромкий, без интереса к лишнему.

— По графику пришло. Раньше прежнего, ночью.

Черток качнул подбородком, принимая это к сведению, как принимают входящий номер. Он не спросил, точен ли расчёт Аркадия, и не помянул кольца, которым обвёл цифру неделю назад: про расчёт у них уже было говорено, а возвращаться к говорённому он не любил. Помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы прикинуть не сказанное вслух, и пошёл дальше.

— Идите работайте. Стенд будет.

Вот и весь разговор. Кто, как и на каком этаже разменяет за этим короткое «будет», Аркадию знать не полагалось, и он не спрашивал; его дело было — число, и число он добудет, если дадут стенд. Черток проверял делом, не словом, и от того, кто стоял за него, требовал того же: не верить на слово и принести измеренное. Это Аркадия и устраивало — на слове его правота не держалась никогда, держалась на цифре.

Он вернулся к доске и стал ждать, не зная толком чего. Зацепиться по-прежнему было не за что, и руки сами доводили старое, обдуманное ещё с осени; голова при этом то и дело уходила к стенду, которого не было, и считала наперёд прогон, который, может, и не состоится. Прошло два дня. Он считал их по графику, как все, и каждый отнимал у машины, ушедшей в сборку, ещё немного срока до старта. На третий день, не дай стенда, он не знал бы, что делать дальше: других дверей у круга не было, а эту он толкнул уже всем, чем мог. Оставалось ждать, толкнёт ли её кто-то, кому она поддаётся.

На третий у щита со съёмным графиком его строку вписали обратно — начисто, в графу, поверх стёртого прочерка, и не тем карандашом, что стирают наутро: наземная отработка демпфера тракта, ночное окно, представительный узел блока Е на оснастку. Рядом, в углу графы, легла чужая виза с числом, и виза эта была старше той, что свела строку прочерком. Бумага, которой стенд открыли, пришла не из стендового корпуса и не из группы Лагутина — спустилась сверху, распоряжением о переносе графика: одну строку в сводном листе лунной серии поправить, наземную отработку вернуть до пуска. Аркадий перечитал графу дважды, как читают то, что понятно с первого раза, а оторваться нельзя.

Через голову лагутинского срока никто не лез. Двинули не Лагутина — двинули уровень над ним, тот самый, что спустил ему срок; а раз срок спустили сверху, то сверху его и поправили, и оспаривать Лагутину тут было нечего и не у кого. Честь была соблюдена: в чужой график через голову не полезли, а тронули власть над сроком, которая чужому ведущему не подчинена. Так оно и должно было лечь, чтобы лечь чисто. Чья рука разменяла за это свой вес и на каком этаже, Аркадий по-прежнему не знал; знал только, что обещанное в понедельник «подопру» обернулось не словом и не визой на его доске, а вот этой свежей графой на стендовом щите, поверх стёртого прочерка.

Машина была не нужна. Та, что улетела в сборку, шла к старту со своим железом, и трясти её перед пуском никто бы не дал — перед пуском узлы берегут, не мучают. Но серия за ней шла, и для стенда годился представительный узел тракта: серийный, той же конфигурации, той же ступени, какой стоял бы на любой машине этой партии. Замер на стенде не просил лётного изделия — он просил узла, оснастки и ночи, и теперь все три у Аркадия были. Тупик, в который он упёрся у голой рамы три дня назад, оказался кажущимся: снимать было нечего на той машине, а измерять — было на чём, стоило только открыть стенд. Открыли его не на его уровне, где было глухо, а над сроком, где у него самого хода не было. Щель нашлась там, где её не осталось, — не у него, а у Чертока. Продавил не он силой, которой у него не водилось; продавил доказуемый довод плюс верхняя рука. Дверь стояла открытой. Дальше дело было за числом — за его руками.