К двум мы вышли через служебный вход на Дворцовую.

– Спасибо, – сказал я. – Это было – очень.

– Не за что. Я редко вожу. Только тех, кому интересно.

– Мне интересно.

– Видела.

Она протянула руку. Я пожал.

– Алексей. Ещё придёшь?

– Если будет время – приду.

– Приходи. И – Нине передай, что я о ней думаю. Не «привет» – а вот так.

– Передам.

Она пошла к Дворцовой площади – в сторону остановки. Я постоял у Невы, посмотрел на тёмную воду, на Заячий остров с Петропавловкой, на серое небо.

«Алексеев Павел Иванович. Семьдесят четвёртый. Уволен из Эрмитажа».

Случайное ли совпадение, что Боба дал гипотезу о посреднике, а Елена – имя бывшего эрмитажного сотрудника, уволенного за пропажу? Возможно – да. Совпадений в жизни много. Но – стоит проверить. Через Бобу – в среду. Спросить, знает ли он Алексеева. Или – через Управление, если запрос пройдёт без шума.

В голове параллельно шла другая мысль – о Маше. В моей жизни я обещал ей – «пойдём в Эрмитаж, когда поедем в Ленинград». Она была маленькая, не понимала. Я не успел.

Сейчас – был в Эрмитаже. С чужой женщиной, по чужому делу. Маши не было. Маши не будет.

Я постоял ещё. Потом пошёл – медленно, через Дворцовый мост, по той стороне Невы. К гостинице – далеко, но я не торопился.

В гостиницу вернулся к шести. Зорин уже был – приехал от друзей с раскрасневшимся лицом, видно было, что выпил.

– Алексей! Где гулял?

– В Эрмитаже.

– Серьёзно?

– Серьёзно.

– Молодец. Я в Эрмитаже был один раз, в шестьдесят втором. Прошёл по экспозиции за два часа. Запомнил скифов и Рембрандта. Остального не помню.

– У нас был один Эрмитаж, у тебя – другой.

– Похоже.

Я сел на кровать. Зорин читал газету. Я думал: завтра – понедельник. С утра – в Управление. С Савицким – продолжаем по делу. И – параллельно – буду думать про Алексеева, про круг, про среду.

Среда – двадцать шестое декабря – Боба. Тогда узнаю продолжение.

До среды – три дня обычной работы.

Я лёг. Зорин ещё долго не спал – переворачивал страницы газеты. Потом погасил лампу.

В номере стало темно. В окне – серое небо Ленинграда, фонари вдоль улицы.

Я закрыл глаза. Думал о Нине Васильевне – она там, в Краснозаводске, читает Паустовского. Об Ирине – она в прокуратуре, работает. О Горелове – у него Аня и дети. О Хоре – на товарной станции, с Ковпаком. О Митриче – у печки.

Все они там, далеко. Я здесь, в Ленинграде. Но я с ними – связан.

Я уснул.

В понедельник утром в коридоре гостиницы дежурная окликнула меня:

– Воронов! На триста двенадцатый – записка.

Я подошёл. Конверт без штемпеля – значит, не по почте. Кто‑то принёс лично.

– Кто оставил?

– Старичок, утром, около восьми. Маленький, в очках. Не назвался, сказал «передайте Воронову».

– Спасибо.

Я не вскрыл при ней. Поднялся в номер. Зорин ушёл к завтраку, я остался один.

Открыл. Внутри – листок, четвертушка тетрадного. Старческий почерк, мелкий, аккуратный.

«Ал. М. Фельдман Иосиф Александрович. ЛГУ, кафедра физики твёрдого тела, доцент. Дом: В. О., 4‑я линия, дом 41, кв. 12. Дома по вечерам после семи. По выходным – у себя. А. Л.»

Я прочитал дважды. Спрятал в блокнот, в задний кармашек.

Боба работал быстро. Я думал – сообщит в среду, на следующей встрече. А он – за выходные узнал и в понедельник уже принёс записку. Не передал через посредника, не оставил в Лавке – пришёл сам, в гостиницу, в восемь утра. Это что‑то значило.

Возможно, у него была своя цепочка к Фельдману, которую он хотел проверить. Возможно – он спешил, потому что чувствовал, что время поджимает. Я не знал. Боба объяснит – в среду.

А пока – Фельдман. Васильевский остров, Четвёртая линия. Сегодня вечером.

В Управлении я был в десять.

Савицкий сидел за столом, читал какие‑то бумаги. Поднял голову.

– Воронов. Доброе утро.

– Доброе.

– Сегодня – Литературный музей. Опросы продолжаем. До пяти. Свободен?

Я подумал. Сегодня вечером я хотел к Фельдману. До семи у меня будет час – пройти от Управления до Васильевского, переодеться в гостинице, доехать.

– Свободен.

– Тогда поехали.

Мы взяли его «Москвич», поехали. По дороге Савицкий молчал – он за рулём не разговаривал, любил тишину. Я смотрел в окно. Невский был мокрый – дождь сменился небольшим снегом, потом снова дождём, и теперь – мокрая каша на тротуарах. Декабрь в Ленинграде.

В музее мы работали до четырёх. Опросы научных сотрудников – кто видел кого, кто был на дежурстве, кто имел доступ к фондам, в которых пропало письмо Жуковского. Ничего нового. Все говорили одно и то же – «в фонды доступ ограниченный, ключ у такого‑то и у такого‑то, сторож ночью сидит у входа, никаких посторонних не было».

К четырём я понял, что устал. Не от работы – от рутины. После разговора с Бобой в пятницу мне казалось, что весь этот музейный поверхностный осмотр – впустую. Настоящее идёт под, а мы скребём по верху.

Савицкий заметил.

– Ты сегодня – не здесь.

– Я в Литературном музее. Я здесь.

– Ты знаешь, о чём я.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня – спокойно, без укора.

– У меня – есть личное, по которому я работаю параллельно. Об этом я говорил вам в первый день, помните.

– Помню.

– Сегодня вечером – встреча. По личному.

– Ясно.

Пауза.

– Воронов.

– Да?

– Я не спрашиваю, что и с кем. Это твоё. Но – если будут результаты, которые могут касаться нашего дела, скажи мне. Если совсем не касаются – храни сам.

– Принял.

– И – иди сейчас. До пяти можешь не сидеть. Я доделаю один.

Я кивнул.

– Спасибо.

Я взял пальто, вышел.

В гостинице переоделся – снял служебную рубашку, надел свитер. Свежие носки – те самые, шерстяные, от Нины Васильевны. Теплее.

Проверил адрес ещё раз. Васильевский остров, Четвёртая линия, дом сорок один. Я по карте посмотрел утром – это в средней части острова, недалеко от станции метро «Василеостровская». От гостиницы – метро до «Гостиного двора», пересадка на «Маяковской», потом до «Василеостровской».

Вышел в шесть. На улице было темно, холодно – за день температура упала, лужи подмёрзли, скользко. Я шёл осторожно, держался ближе к домам.

В метро было тепло, людно – конец рабочего дня, час пик. Я ехал стоя, держался за поручень. Ленинградское метро – мрамор, бронза, чистота. Не как в моей жизни в две тысячи пятнадцатом – там уже все станции были обшарпанные, реклама на каждой колонне. Здесь – ещё новое, ещё парадное.

«Василеостровская» – вышел в семь без двадцати.

Васильевский остров – другой Ленинград. Не парадный, как Невский. Жилой, тихий, с длинными прямыми линиями вместо улиц. Дома – четырёх‑ и пятиэтажные, с разными фасадами, с подворотнями и проходными дворами.

Четвёртая линия – одна из ближних. Я пошёл по ней от Среднего проспекта в сторону Невы. Дома сорок один – на середине линии. Тёмная парадная, лепнина выщерблена, дубовая дверь.

Я вошёл – не закрыто. Поднялся на третий этаж. Квартира двенадцать – в конце коридора. Дверь обита чёрным дермантином, с латунным глазком.

Постоял перед дверью. Подумал – что я скажу. Ничего хорошего не придумалось – пусть пойдёт само.

Позвонил.

Шаги внутри. Глазок потемнел – на меня смотрели. Потом тишина. Потом – звук замка.

Дверь приоткрылась на цепочке. В щели – лицо. Мужчина, лет тридцати пяти, в очках, с тёмной короткой бородой.

Узнал. Я увидел это в его глазах – мгновенно, без паузы.

– Воронов, – сказал он.

– Я.

– Заходите.

Он снял цепочку, открыл. Я вошёл. Он закрыл за мной – на два замка, неторопливо.

Квартира была однокомнатная, маленькая. Прихожая узкая, кухонька в три квадрата, комната – побольше, с книжными полками вдоль всех стен, до потолка. Стол посреди комнаты, два стула, диван у окна. Лампа с зелёным абажуром. Пишущая машинка на столе – «Эрика», портативная.