Пусто.

Я перелистала весь оставшийся дневник до конца: десятки чистых страниц.

Я закрыла дневник, положила его к остальным двум и поняла, что у меня затекли ноги. Надо было выйти на свежий воздух и немного походить. Я расстегнула молнию и вылезла наружу.

Октябрь в лесу пахнет иначе, чем в городе.

В городе октябрь пахнет асфальтом после дождя, кофе из ближайшей кофейни и чужими сигаретами в подъезде. Здесь же он пах хвоей, мокрой землей, прелыми листьями и чем-то смолистым. Небо над деревьями было черным.

Я с наслаждением потянулась и сделала несколько шагов к краю поляны.

И тут я заметила, что в нашем полку прибыло.

Глава 4

У общего костра на бревне сидел незнакомец.

Я остановилась, разглядывая его.

Высокий, худощавый, с темными волосами, собранными в хвост. На нем было черное пальто с высоким воротником. Он сидел, подавшись корпусом вперед и положив руки на колени, исмотрел на огонь.

Это было странно: в лагере не должно было быть никого из посторонних, кроме Ани. Петр Семенович и Егор с Сашей давно разошлись по палаткам.

Я осторожно подошла ближе, рассчитывая, что незнакомец услышит мои шаги и обратит не меня внимание, но он продолжал молча смотреть на костер.

Тогда я негромко кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие. Но ночной тишине звук получился таким отчетливым, что мужчина вздрогнул и обернулся. Его лицо оказалось в полосе света от костра, и я смогла его рассмотреть.

На вид ему было лет тридцать – тридцать пять. Правильные черты лица и темные глаза, которые в этом освещении казались почти черными. Его можно было бы, пожалуй, назвать красивым, если бы не настороженное выражение лица и холодный взгляд.

Несколько секунд он смотрел на меня, явно восстанавливая контакт с реальностью.

– Добрый вечер, – сказала я, подходя ближе.

– Добрый, – ответил он тихим голосом с легкой хрипотцой, под стать всему его облику.

Я подошла к костру и присела на бревно с противоположной стороны. Огонь потрескивал, выбрасывая мелкие искры. Незнакомец молчал. Я тоже немного помолчала, ожидая, что мужчина хотя бы представится, но тщетно.

– Меня зовут Варвара, – сказала я наконец. – Я историк. Приехала работать с документами. А вы?..

– Максим. – Он чуть кивнул, по-прежнему не глядя на меня. – Я краевед-любитель.

Краевед-любитель? Любопытное сочетание слов. Ничего толком не объясняет, но при этом как будто заранее снимает все вопросы.

– Вас Петр Семенович пригласил? – продолжала я допрашивать Максима. Нет, ну а что, у нас тут Теремок что ли? Все новые и новые люди прибывают. И чаще всего без приглашения.

– Нет, – коротко ответил Максим.

– Тогда как вы здесь оказались? – строго спросила я.

Повисла небольшая пауза. Он взял с земли сухую ветку и поднес к огню. Ветка занялась.

– Я узнал о находке, – произнес он наконец. – И мне стало интересно. Вот приехал посмотреть.

– Посмотреть на что именно? – не унималась я.

Он опустил ветку в костер и стал смотреть, как она горит.

– На места, – ответил он. – Я давно интересуюсь историей этого края. И да, чтобы вас успокоить, сразу скажу: Петр Семенович в курсе и не против моего присутствия здесь.

Ну конечно, Петр Семенович не против! Он вообще готов приютить тут всех подряд!

– И что вы знаете об этих местах? – спросила я.

Вот тут он наконец посмотрел на меня. Пламя отражалось в его темных глазах, делая его облик более мистическим.

– Достаточно, – сказал он. – Раньше эту часть леса крестьяне называли Пустошью. Сейчас этот участок официально так и обозначен на некоторых картах. Первое упоминание о нем было в церковных записях восемнадцатого века. Священник написал, что крестьяне «боятся ходить в урочище за рекой, называют его Пустошью и говорят, что лес там забирает людей». Именно так и написано: забирает. Не «можно заблудиться», не «опасные звери». А лес забирает.

– Стандартный фольклор, – отмахнулась я. – Люди маркировали опасные места легендами, чтобы держать детей и неосторожных взрослых подальше. Болота, опасные тропы… «Там живет леший» – это способ сказать «там можно утонуть».

Максим внимательно посмотрел на меня. Прямым и каким-то странно пристальным взглядом.

– Иногда фольклор – единственный способ описать то, чему нет научного объяснения, – сказал он.

Я хмыкнула, а он снова отвел взгляд к огню.

– И что вы думаете об этом? – спросила я.

Максим посмотрел на угли.

– Я думаю, что это место ведет себя странно.

И все-таки у него чудные формулировки. Не «здесь происходят странные вещи», а «место ведет себя странно». На мой взгляд, это он ведет себя странно.

– И часто вы антропоморфизируете географические объекты? – с усмешкой спросила я.

– Нет, – все с тем же олимпийским спокойствием сказал он. – Только те, которые этого заслуживают.

Мы еще немного посидели молча.

– Уже поздно, – сказала я наконец. – Пойду спать. И вам советую.

– Спасибо за совет, – он улыбнулся уголками губ. – Спокойной ночи. И да, можно на «ты».

Я молча кивнула и пошла к палатке. Но у входа остановилась и обернулась.

Максим снова смотрел на огонь. Краевед-любитель. Я не могла понять, что именно меня смущает: то ли его чересчур спокойные интонации, то ли манера отвечать вопросом на вопрос, то ли ощущение, что он знает гораздо больше, чем говорит. Доверять ему с ходу я бы не стала.

В палатке я залезла в спальник, лежала в темноте и думала о том, что сказал Максим. О том, что иногда фольклор – единственный способ описать то, чему нет научного объяснения. Я работала с символикой и семиотикой достаточно давно, чтобы понимать: формально он прав. Первобытные нарративы о «жрущем» лесе, «живой» воде, «злом» месте – это попытка справиться с явлениями, для которых нет категорий. Не мистика, а лингвистическая беспомощность перед непонятным.

И все же это место действительно необычное. Компасы, которые вращаются непонятно почему. Пять человек, которые ушли в экспедицию и пропали. И, наконец, этот рюкзак.

Мысли плавно перетекали с одного на другое, пока я поймала себя на том, что думаю о Максиме.

И немедленно фыркнула. Мне двадцать девять лет, я только-только пришла в себя после развода и пришла к выводу, что быть одной – очень даже неплохо. И я приехала сюда работать, а не высматривать в незнакомом человеке повод для романтики.

Я закрыла глаза, вслушиваясь в тихий шум ветра в кронах деревьев, и довольно быстро уснула.

Мне приснился Глеб.

Во сне он был прежним: милым, заботливым мужем. Таким, как до всего этого кошмара: до двадцатитрехлетней лаборантки с пшеничными волосами, до дележа чайных ложек поровну и чувства, что моя жизнь рухнула.

Я стояла в дверях кухни и почему-то знала: сейчас он обернется. Я увижу его лицо и на меня снова нахлынут те чувства, которые я ощущала все четыре года нашей совместной жизни.

Но он не обернулся.

Запах кофе куда-то улетучился. Кухня тускнела, теряла краски, а вместе с ней растворялся и Глеб.

Я не стала его удерживать. Даже во сне.

***

Максим сидел у костра, глядя на огонь.

Похоже, он напал на верный след, бабка будет довольна.

Еще в дороге – за сотню километров отсюда, в автобусе, когда он задремал на неудобном сиденье, – ему пришло видение. Короткое, как всегда: темный камень с белыми прожилками, похожими на молнию. Стрелка компаса, которая вращается без остановки. И запах костра.

Он проснулся с привкусом крови во рту. Прикусил губу. Но это было еще ничего. Бывало и хуже.

Видения не обманывали его никогда. Они пугали, они изматывали, они приходили в самый неудобный момент и уходили, не давая запомнить их точно, и он давно смирился с тем, что не управляет этим процессом. Но они не лгали. Никогда.

Первая часть была здесь. Он знал это.

Максим еще немного посидел у костра, потом встал и медленно пошел к своей палатке. Он не верил в совпадения. Бабка Аглая говорила: совпадений не бывает, бывает узор, который ты еще не видишь целиком. Сегодня в этот узор добавилась новая нить: темноволосая девушка, которая задавала слишком правильные вопросы. Похоже, узор начал проявляться быстрее, чем он рассчитывал. И он пока не знал, радоваться этому или опасаться.