Все это произошло так быстро, что толпа в амфитеатре не успела издать крик. Было тихо, на арене лежало два бездыханных тела: человека и зверя, стояли растерянные щитоносцы. И тут встал Пилат.
– Все видели, как я предал преступников позорной казни! – громко сказал он. – Все видели, как лев отказался убивать Марка Корнелия Назона Руфа. Это знак богов: им не угодна эта смерть. Боги свидетели: я исполнил закон! Руфа следует помиловать…
– Обман! – завопили сверху. – Лев не настоящий!
– Как не настоящий?! – возмутился Пилат, указывая на мертвого бритоголового, но крик толпы заглушил его.
– Смерть им! Смерть! – кричали со всех сторон.
Пилат растеряно крутил головой, толпа вопила. Я смотрел на беснующихся жителей Кесарии, единодушно желавших моей смерти, и чувствовал, как в душе закипает гнев. Я не сделал ничего плохого этим людям. Лев отказался терзать меня, но разве в том моя вина? Трусливые скоты, жадные до зрелищ! Рабы, пресмыкающиеся перед своими хозяевами, будь то содержатель гостиницы или сам прокуратор…
– Эй, вы! – закричал я. – Эй, вы!..
Шум в амфитеатре стал стихать. То, что не удалось прокуратору, получилось у преступника: люди затихли.
– Если вы хотите видеть мою кровь, – ненавидяще крикнул я. – Спуститесь и пролейте ее! Только дайте мне меч! Я буду драться против всех сразу или самых смелых. Есть такие?!
Люди стали оглядываться друг на друга. Никто не решался принять вызов.
– Зачем нам драться с тобой? – вдруг крикнули сверху. – Что мы, преступники? Вас двое – вот и деритесь!
– Правильно! – завопила толпа. – Пусть дерутся! Насмерть!..
Я глянул на Пилата. Прокуратор сидел, мрачно глядя в пол. Толпа продолжала вопить. Пилат молчал, амфитеатр неистовствовал. Я видел, как начальник стражи что-то сказал одному из легионеров, тот исчез и вскоре вернулся с подкреплением. Солдаты плотным кольцом окружили прокуратора, видя это, толпа завопила еще громче. Возмущение нарастало, и внезапно я подумал, что Тиберий прав, запрещая зрелища. Если Рим зиждется на строгой подчиненности сверху до низу, то амфитеатр может навязать свою волю даже императору. Пилат встал. Толпа стала затихать.
– Я согласен! – важно сказал прокуратор. – Пусть дерутся!
Толпа радостно закричала, но Пилат поднял руку, призывая к вниманию.
– Одно условие: победитель получит прощение! Иначе они просто заколют друг друга.
Ответом ему был вопль одобрения. "Слава прокуратору! Слава прокуратору!" – неслось со всех сторон. Невольно я поразился находчивости Пилата. Одним словом он превратил разгневанных зрителей в своих обожателей.
Солдаты отвязали нас от столбов и отвели во внутренние помещения амфитеатра. Служитель отворил оружейный склад, гадая, какие мечи и доспехи нам выбрать. Неожиданно появившийся Пилат прервал его размышления.
– Подбери легионеров подходящего роста, – сказал он сопровождавшему его центуриону, – сними с них вооружение и отдай им! – указал он на нас.
– Гладиаторы не дерутся армейским оружием! – удивился распорядитель амфитеатра.
– Они не гладиаторы! – рассердился Пилат. – Руф – римский центурион, никто не лишал его этого звания. Он будет драться мечом, к которому привык. Второй преступник не римлянин, но имеет право на равнозначное вооружение. Кто бы из них не победил в бою, – усмехнулся Пилат. – Верх одержит римское оружие!
Прокуратор взял меня за локоть и отвел в сторону. Стража, повинуясь его знаку, осталась на месте.
– Ты идешь на смерть, Руф, потому должен знать, – сказал Пилат вполголоса. – Отец твой – дурак, начитавшийся свитков глупых историков. Все эти Нумы Помпилии, Квинты Курции, Муции Сцеволы и прочие наши герои никогда не существовали или не были такими, какими их изобразили. Сказки полезно рассказывать юнцам, чтоб охотней умирали за Рим, умным людям верить в них стыдно. Римом правил царь, потом – сенат, сейчас правит принцепс, завтра, может, опять будет царь… Умирать надо не за них, а за свою семью. Она – основа Рима! Как только распадутся семьи, империи не станет. Август это понимал… Я никогда не отказался бы от такого сына, как ты, Марк! Я гордился бы тобой! Я приказал бросить тебя в зверинец, где жила львица. Вчера она подохла, и я запретил прибирать камеру. Ты пропитался ее запахом, и лев не тронул тебя. Я думал, он растерзает второго, но он не захотел. Толпа возмутилась, тебе придется драться. Мне говорили: ты хорошо владеешь мечом!
– Аким не хуже! – сказал я.
– Он выше ростом и руки у него длиннее. Твой отец говорил: он командовал когортой, – задумчиво сказал Пилат. – Будь с ним осторожнее, не бросайся, очертя голову. Лови его на выпаде. Удачи тебе!
Пилат ушел. Легионеры принесли оружие, помогли нам облачиться в лорики и шлемы, дали овальные щиты. Мечи предусмотрительно оставили для арены. Аким вооружался в трех шагах от меня, и я увидел, как он оживленно разговаривает с одним из легионеров. Я прислушался: говорили по-скловенски. О чем, понять было нельзя, но, к моему удивлению, я увидел, что Аким что-то приказывает солдату. Тот молча кивнул и ушел. Другие последовали за ним – мы были готовы.
– Желаю вам заколоть друг друга! – сказал центурион. – Тогда я наделаю из мечей ножиков и выгодно продам.
– Не дождешься! – усмехнулся Аким.
– Пусть Руф заколет тебя!
– Я обрежу юнцу уши и заставлю их съесть. Могу и тебе оставить…
– Иди! – замахнулся на него центурион палкой.
Я в свою очередь гневно глянул на Акима. Он в ответ показал язык и жестом показал, как отрежет мне уши. Злость закипела во мне. Если раньше я размышлял, стоит мне драться или же позволить заколоть себя, то сейчас сомнений не осталось. Это Аким был виновен в моих несчастьях! Скажи он сразу, что Козма его друг, разве сидел бы я в темнице? Отец не отказался бы от меня, а Валерия уцелела…
Толпа встретила наше появление ревом. Мы по обычаю приветствовали прокуратора и стали друг против друга. Прокуратор дал знак…
Многое уже истерлось из моей памяти, только не этот день. Я помню все: каждое слово, каждое движение, каждый удар… Аким не шутил: бил сильно, точно и расчетливо. Щитом и мечом. Пилат поступил мудро, дав нам лорики из железных колец и тяжелые щиты. Из-за них Аким не мог танцевать вокруг, как делал в перистиле нашего римского дома, и вынужден был сражаться, как римский легионер: грубо и прямолинейно. Мечом над щитом, мечом – из-под щита. Щитом по щиту сбоку – сбить с ног или заставить раскрыться. Именно такому бою учили меня. Удары Акима, я отражал и, помня совет прокуратора, держался настороже. Я ждал, пока противник выдохнется и станет совершать ошибки…
Мы сходились и отскакивали друг от друга, рубили и кололи. На арене стоял грохот и лязг, мы хекали и тяжело дышали. Толпа, вначале встречавшие наши выпады рукоплесканиями, сначала умолкла, а потом стала раздраженно гудеть. Мы бились уже полстражи, но даже не поцарапали друг друга.
– Зачем преступникам защитное вооружение? – донесся сверху знакомый голос. – Они не солдаты. Пусть дерутся одними мечами!
Амфитеатр одобрительно загудел. Шум стал нарастать, послышались крики: сначала разрозненные, а затем все более дружные. Вскоре амфитеатр возмущенно вопил. Мы с Акимом прекратили сражаться, отступили в стороны и молча смотрели на беснующуюся толпу. Ей не интересны были наши приемы и выпады. Она жаждала крови.
Пилат подозвал центуриона, что-то сказал ему. Центурион убежал и скоро появился на арене в сопровождении десятка легионеров. Те взяли нас в кольцо, держа наготове пилумы. По знаку центуриона мы бросили мечи, солдаты подобрали их, затем отобрали у нас щиты и стащили лорики. Я опять увидел знакомого легионера, который снова подошел к Акиму. В этот раз мой противник ничего не сказал, только отрицательно покачал головой в ответ на вопросительный взгляд солдата.
Центурион оставил нам шлемы. Уходя, солдаты швырнули нам под ноги мечи. Я подобрал свой и крепко сжал рукоять "гладиуса". Жить мне оставалось считанные мгновения. Меч – страшное оружие. Он наносит тяжелую рану, едва коснувшись человека. Прямой удар им – смерть. Поэтому солдат на войне прячут в лорики и дают им щиты. Даже у гладиаторов есть доспех и щит. Гладиатор не должен умереть быстро, сначала публика порадуется красоте боя. Армии красота ни к чему. Римские "гладиусы" короткие, поразить ими можно, подойдя вплотную. Мы были обречены. Два-три выпада, и кто-то рухнет на песок. Возможно, оба сразу.