Ту самую, что, вероятно, твердил себе все эти годы: «Мне никто не нужен. Я справлюсь сам. Боль сама пройдёт».

Но она не проходила.

Она въедалась глубже, превращаясь в шрамы.

И тут во мне что-то щёлкнуло.

Ясность, смешанная с отчаянием.

Я не могла заставить его принять помощь из доброты.

Его мир не работал на таких понятиях.

Его мир работал на сделках, на вызовах, на «ты – мне, я – тебе».

На риске и награде.

Я глубоко вздохнула, поднимая на него взгляд.

Внутри всё задрожало, но голос прозвучал ровно и уверенно, с лёгкой, почти дерзкой ноткой.

– Хорошо, давай тогда на условиях. Если сядешь рядом и позволишь мне это сделать… – я сделала паузу, чувствуя, как жар поднимается к щекам, – …то я позволю тебе поцеловать меня. Если, конечно, ты всё ещё этого хочешь.

В воздухе повисла тишина.

Его глаза расширились.

В них промелькнуло шоковое непонимание, а затем – вспышка того самого, жгучего интереса, который я видела в клубе.

Я играла с огнём.

И знала это.

Но это был единственный язык, который он, возможно, понимал.

Язык вызова и обмена.

И это сработало.

Мгновение он просто смотрел на меня, будто взвешивая мои слова на невидимых весах.

Потом, почти неосознанно, он опустился на край кровати рядом со мной.

Медленно, осторожно, как дикий зверь, идущий на приманку.

Данил сел так близко, что я снова почувствовала исходящее от него тепло и этот пьянящий, опасный запах.

Внутри у меня всё ликовало.

Маленькая, хрупкая победа.

Но внешне я старалась сохранять серьёзность, даже суровость.

Хотя углы губ предательски дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку облегчения.

Он принял моё условие.

И теперь мои дрожащие пальцы должны были прикоснуться к нему не как к монстру, а как к раненому человеку.

Это был мой следующий шаг.

Странный, извращённый бартер.

* * *

Мои пальцы дрожали, когда я смачивала ватный диск хлоргексидином.

Данил сидел неподвижно, как статуя, лишь его грудь медленно поднималась и опускалась.

А его взгляд…

Боже, этот взгляд.

Пепельные, почти серебристые глаза, не мигая, были прикованы к моему лицу.

Он не следил за руками.

Он словно «читал» меня.

Каждую морщинку концентрации, каждое предательское движение моих зрачков.

От этого пристального внимания внутри всё замирало, сердце колотилось где-то в районе горла, а на затылке разливалось приятно тепло.

Я волновалась.

Потому что внезапно осознала, что он меня гипнотизирует.

Манит.

Как чёрная дыра, которая затягивает, обещая уничтожение и безумие, но от которой невозможно оторваться и убежать.

Я прикоснулась диском к наливающемуся фингалу на его скуле.

Кожа была горячей и натянутой.

Он не дрогнул.

И взгляд всё также остался на мне.

Потом очередь дошла до рассечения над бровью.

Рана была неглубокой, но края рваные, со следами грязи и запёкшейся крови.

Когда антисептик коснулся раны, он резко зашипел сквозь зубы, всем телом подавшись назад, но не отстраняясь.

Прикрыл глаза, сжав веки.

Инстинктивно, прежде чем я успела подумать, я наклонилась и подула на воспаленную кожу, как делала когда-то с одним бездомным котёнком.

– Ну-ну… терпи, – прошептала я, пытаясь говорить лёгким, почти шутливым тоном, чтобы разрядить напряжение. – Ты же большой и сильный мальчик, а не котёнок с помойки с порванным ухом. Когда я нашла такого, сама зашивала ему ухо. И он так же шипел, а ещё исцарапал мне руки…

Он медленно открыл глаза.

Взгляд его был тяжёлым, хмурым, но уже без той всепоглощающей ярости.

– Милана… – его голос прозвучал низко и устало, – ты меня бесишь…

Я не смогла сдержать широкую, искреннюю улыбку.

Он признавался в чувстве.

Пусть и негативном.

Это было уже что-то настоящее.

– Прекрасно! – сказала я, кивая. – Это лучше, чем, если бы ты меня боялся.

Он демонстративно закатил глаза, отводя взгляд к потолку, и выдохнул с преувеличенным раздражением:

– Интересно, сколько раз повторить, что я вообще ничего не боюсь.

И тут меня накрыл импульс, чистый и безрассудный.

Возможно, это была усталость от напряжения, возможно – желание увидеть в нём не только раненого зверя, но и обычного парня.

Не думая, я сунула пальцы ему под мышки и легонько пощекотала.

– Даже щекоток не боишься? – выкрикнула я, чувствуя, как по его телу прокатилась судорога.

Он дёрнулся, как от удара током, вскочил на ноги и отскочил от кровати, выпалив:

– Твою ж… Щекотки – это запрещённый приём!

Я залилась смехом, настоящим, лёгким, вырывающимся из самой глубины.

Его реакция была такой… человеческой.

Не монстра, а парня, у которого есть уязвимое место.

– Теперь я знаю твоё слабое место, – сказала я, всё ещё смеясь, и поманила его обратно. – Иди сюда, я ещё не закончила.

Он стоял секунду, глядя на меня с гримасой недовольства, но в его глазах не было зла.

Было что-то другое… растерянное и почти смущённое.

Потом, с театральным вздохом, он вернулся и снова опустился на кровать, позволив мне закончить.

И вот, когда я наносила тонкий слой заживляющей мази, уголки его губ дрогнули.

Не в насмешку.

Не в злобе.

Он чуть-чуть улыбнулся, едва заметно.

Но я увидела.

И его глаза, когда я встретилась с ними взглядом, смотрели уже не враждебно.

В них было любопытство.

Глубокое, неподдельное, смешанное с тем же изумлением, что было и у меня.

Он не понимал меня.

Но зато в этом непонимании родилось что-то новое.

Что-то хрупкое, как первый лёд, и опасное, как игра с огнём.

Но я уже не хотела отступать.

Прикосновение – это язык, на котором душа говорит с душой, минуя слова.

* * *

– МИЛАНА —

Я заклеила последнюю полоску пластыря на его брови, мои пальцы слегка дрожали.

Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тягучим, как мёд.

Я отстранилась, убрав руки, и тихо, почти не слышно, прошептала:

– Ну вот… Закончила…

Я не решалась поднять на него взгляд.

Он сидел так близко, что я чувствовала излучаемое его телом тепло.

Его дыхание касалось моей кожи.

– Скажи честно, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Его голос был низким, бархатным, без привычной насмешки.

Просто вопрос.

Прямой и опасный.

Я ощутила, как по лицу растекается горячая волна смущения.

Мой первый порыв был, взять и отшутиться, сделать вид, что это неважно.

Но с ним это не сработает.

Он почувствует фальшь.

Да и зачем лгать?

Из-за дурацкого стыда?

Из-за того, что я до сих пор не знала, каково это, касаться губами мужских губ?

Я собрала весь воздух в лёгких и выдохнула правду:

– Хочу… – мой голос прозвучал как тоненькая ниточка. – Но…

– Но? – он хмыкнул, но в этом звуке уже не было едкости, было ожидание.

– Я ещё этого не делала, так что… – я закусила губу, готовая провалиться сквозь землю, – …может, тебе и не понравится…

Наступила тишина.

Я рискнула поднять глаза и замерла.

На его лице было выражение чистейшего, неподдельного изумления.

Его брови взлетели вверх, а в серых глазах мелькали искры какого-то странного, почти благоговейного недоумения.

– Ты… ты это серьёзно? Тебя ещё никто не целовал?

Я помотала головой, чувствуя, как щёки пылают так, будто у меня внутри крутой кипяток.

Я прижала к лицу ладони, пытаясь скрыть пожар, и прикрыла глаза.

Сейчас он рассмеётся.

Скажет что-то циничное.

Назовет меня нелепой.

– Милана…

Его голос прозвучал тепло.

И потом его пальцы мягко, но настойчиво легли поверх моих, отводя ладони от моего лица.

Я открыла глаза.

Он не смеялся.

Его лицо было серьёзным и собранным.