— Ну, этого следовало ожидать. Преосвященный Теодор умён, но прям как палка.

Она посмотрела Эйлет в глаза, прибавила:

— Я и правда не хотела бы с ним повстречаться — вот прямо сейчас. Так что Клотен молодец и прощён, а тебе, подруга, я ещё немножечко больше должна.

Теперь и Эйлет начала улыбаться. Именно так действует римская дружба. О ней редко говорят в высоких словах, но куда чаще подтверждают деяниями, в отплату за которые смиренно принимают признание в невеликом долге…

Анна верх Иоаннис, между тем, озаботилась материями практическими.

— Мы собирались остановиться на следующей станции, — сказала она. — Теперь, полагаю, этого делать не следует, а поесть и переночевать нам где-то надо. Эйлет измотана скачкой, и корни дуба будут ей негодной постелью, а наши походные запасы — дурной пищей. Зато, если на втором просёлке отсюда мы свернём на север, то выйдем к вилле Кедивора Сародия Басса. Я не коновал, но он для лечения племенного берберского жеребца и на волшебницу потратился.

Эйлет представила, сколько стоит привезти лошадь из Африки. Впрочем, не больше, чем отправить туда — а Кедивор тем и славен, что отправляет в Карфаген отличных кавалерийских коней, коневоз за коневозом. Интересно, что получает взамен, помимо племенных жеребцов? Зерно? Пшеницу? Хитрые лампы из мастерских Бизацены?

Августина между тем уточнила:

— Это тот самый, который ап Дахак?

Анна самую малость удивилась.

— Ну если по местному, то да, но когда вы познакомиться-то успели?

— Когда я только пришла в Моридун, Кедивор как раз был в городе. Вместе ужинали у Давида.

Эйлет кивнула. Она тогда скромно сидела в сторонке и внимательно слушала, что говорят гости, чтобы потом обстоятельно всё пересказать отцу. Уже тогда она поняла, что Немайн всё-таки больше римлянка, чем сида… а досточтимый начальник трёх дорог не поверил дочери. Он, как и все, глядел на длинные, треугольные, подвижные уши.

Глава 2

ТУРХ ТРУИТ

Но вот беда: неведомо откуда

Вдруг проявился дикий вепрь, и стал

Шалить в лесах, и много делал худа;

Проезжих и прохожих пожирал,

Безлюдели торговые дороги

Николай Языков

Не-римская грунтовка раскисла, но в меру. Воздух всё ещё дышал морем, но путь извивами поднимался в холмы, и сырость оставалась внизу. Поменялась не только дорога, изменились путники. Лошадей сменили мулы и волы. В одежде встречных и попутных стало куда меньше ярких красок, почти исчезли клавии и орбикули — на смену им всё чаще приходила клановая клетка. Плащи же и вовсе выцвели до серо-жёлтого цвета натуральной шерсти. Крой поменялся тоже — увидеть настоящий бирри, пусть самый дешёвый, уже не доводилось, пенулы потеряли завязки и капюшоны и стали куда короче, а на место сложенных вдвое, по-летнему, сагумов пришли подделки — полуплащи, которые и складывать не надо.

Эйлет мельком пожалела, что Ангарат, дочь присяжного аргентария Моридуна, младшая подруга и записная язва, слишком маленькая для дальнего путешествия. Вот уж кто морщил бы нос и рассказывал всем, что в этих толстых накидках грязи больше, чем шерсти! Зато в них осталось шерстяное масло, и они неплохо защищают от дождя.

На головах всё чаще встречались крестьянские шляпы с широкими полями, а не фригийские колпаки и круглые паннонские шапочки почтенных людей. На полях трудился «малый люд» — на проезжих почти и не оглядывались. Видно, кроваво-алые плащи и золотые галуны тут были не в диковинку.

Эйлет с удовольствием глазела по сторонам — ей довелось попутешествовать, но вот от мощёных дорог семья досточтимого начальника отклонялась редко. Правда, наблюдать за спутницами было ещё интересней.

Сейчас, не в городе и не на торной дороге, Анна словно дышать стала глубже. Она откровенно любовалась знакомой, но не приевшейся картиной: полями в косых лучах солнца, весёлыми дубовыми рощами, яркими вершинами холмов. Овёс и ячмень чередовались с травами, в воздухе стоял слабый медовый запах цветущих нарциссов.

— Бывает, еду мимо нарциссового поля и радуюсь, что не стала механиком, не сижу в затхлом кабинете с чертежами, не дышу каменным крошевом, налаживая машины в каменоломнях, не плююсь смесью слюны с угольной пылью, вылезая из шахты…

Немайн чуть прижала уши, будто отгоняла неприятный образ.

— А потом вижу машину, которая в сто раз сильней любого моего волшебства — и злость берёт, что не настояла, не упёрлась, дала себя уговорить, отступилась. А стала бы механиком — скучала бы по запаху весенних трав…

Немайн крутила ушами и головой, слушала ученицу. Вдруг спросила:

— А почему нарциссы так поздно цветут?

У Эйлет само вырвалось:

— Обычно они цветут! Как всегда, в этом году даже чуть раньше.

Анна же призадумалась. Сказала:

— В Греции и Италии теплей, вот они там раньше и распускаются. И ещё — сто лет назад, до «года без лета» и чумы, было теплей. Тогда, наверное, они и у нас цвели раньше. Тогда у нас и пшеница вызревала, и виноград был свой…

Тут Эйлет заметила, что Анна Иоанновна за ней тоже послеживает.

Интереснее всего наблюдать за наблюдателем, не так ли?

* * *

Когда холмы вокруг дороги сомкнулись, выстроились полукругом, точно трибуны амфитеатра, Эйлет поняла — почти приехали. Не мог цивилизованный человек упустить такое красивое место и не построить дом посреди… болота, да.

Старые рощи, сурово глядящие на арену внизу, когда-то не видели там ничего, кроме чахлых кустов, зыбкого, колыхающегося ковра из мха да зловонных «окон» с коричневой до черноты болотной водой. Там кричала болотная выпь, гнездились кулики — мелкая дичь, ради которой в топи полезет разве безумец.

Так было, пока не пришел римский механик. Скорее всего, кто-то из сенаторов взял болото за бесценок, не глядя, а потом предложил правителю провинции обеспечить римский форт овощами и яблоками без необходимости кланяться местным племенам. Потому — сперва механик, потом — тысячи пленных силуров и ордовиков, взятых в немирных (или свободолюбивых?) племенах далеко к северу от спокойной и верной области деметов. Потом, когда вода стекла по дренажным каналам, явились геометры-землемеры, строители…

Потомок этого сенатора выбрал неправильную сторону в гражданской войне. Нынешний хозяин этих земель ему не родственник, но ухаживает за ними так же истово, как и за своими племенными лошадьми: не только чистит старые каналы, чтобы не зарастали, но и прокопал пару новых. Дожди-то стали чаще, чем в прежние времена! Безденежных беженцев, готовых копать за считанные нуммии, вполне хватает. Новую работу оказалось легко отличить от древней. Где дорога пересекала старинный канал, копыта в железных башмаках осторожно звякали по натруженному камню, там, где канал новоотрытый — весело стучали по деревянному настилу.

На землекопов денег хватило, на пилёный камень и мастерскую кладку — нет. Проехать можно и по деревянному мосту, разве нет?

Слухи легко опережают идущих шагом коней.

Когда впереди показались белые стены усадьбы — гостей уже встречали. Вперёд вышел нестарый человек с аккуратно подстриженной бородой в плаще из хорошей шерсти с недурной ручной вышивкой по краю, разве слишком коротком. Эйлет успела предположить, что он часто ходит по полям или зарослям, не желает, чтобы плащ цеплялся или пачкался. Потом — пришлось прикрыть рот, чтобы не засмеяться.

Управляющий поклонился и обратился к старшей из приехавших в гости дам, не обратив внимание ни на нашивку агента на рукаве Эйлет, ни на все центурионские регалии Августины. Самое смешное, конечно, было и самым секретным: то, что Августина вообще римская августа, коронованная отцом, императором Ираклием, по всем правилам… правда, немножечко свергнутая и в бегах.

С другой стороны… Это поместье немаленького человека, и хозяин не отдавал никаких распоряжений насчёт римских центурионов и агентов по всяким делам, а вот насчёт Анны филиа Иоаннис у него есть недвусмысленный приказ: считать самой дорогой гостьей. Которая, по его словам, слишком уж скромничает, прихватив в путешествие такую маленькую свиту. В доме достославного Кедивора ей и её подругам всегда рады. Кедивор ап Дахак сейчас в холмах, осматривает табуны, и в ближайшие дни, а то и недели, увы, не вернётся. Но о гостях и их лошадях тут уж есть, кому позаботиться! Слугам вредно безделье, и он, управляющий, будет только рад, если благородная Анна верх Иоаннис задержится столько, сколько её душа пожелает.