— Заскучать в этом доме невозможно, госпожа! — сообщил управляющий, провожая Анну со «свитой» в дом, расцвёл в улыбке. Судя по морщинкам вокруг глаз — в искренней. — Во-первых, у нас такие виды, что любоваться можно вечно — и не надоест. Даже ненастье — не беда, а разнообразие! Окна с прозрачными стёклами донесут до вас сладкую меланхолию дождя или ярость бури! При этом сами вы будете надёжно защищены прочными дубовыми рамами и крышей из лучшего гвинедского сланца.

— Гвинедцы же враги, вотадины! — воскликнула Эйлет.

— Но, когда мир, мы с ними торгуем, — заметил управляющий. — А кровельный сланец у них лучший. Вообще, во всей Ойкумене.

* * *

Они миновали приёмную и светлый зал с остеклённой башенкой наверху. Августину от такой архитектуры аж передёрнуло. Уж больно это сооружение напоминало устройство храма, где её только что чуть не объявили языческой богиней.

Управляющий понял это по своему.

— Да, — сказал, — не совсем традиционно, тут по классическим канонам должен быть дворик, но, поверьте, для отдыха на воздухе у нас есть очень хорошие и уютные уголки. Зато в доме тепло и никакой сырости, в отличие от старомодных построек.

В ответ он получил только нервное подёргивание ушей. Тут Эйлет кое-что поняла, и, улучив момент, тихонько спросила:

— А вас… не смущает?.. — она скосила глаза в сторону ушастой августы.

Управляющий мягко улыбнулся.

— Все знают, что у госпожи Анны есть кровь сидов. Что удивительного в том, что она взяла в путешествие молодую родственницу? Но, признаться честно, я всё же немножечко удивлён. Я знаю, что дочери-наследницы служат, словно они сыновья, но не в строевой же пехоте! А ваша подруга ещё и маленькая такая…

— У нас есть конная центурия, — сообщила Эйлет. — Баллистарии.

— А, вот теперь ясно. В том, что она, с такими глазищами, метко стреляет, сомнений быть не может… Кстати, в лесу на холмах отличная охота!

В обширном обеденном зале хватало места на несколько триклиниев. В Моридуне древний римский обычай есть лёжа почти угас, но здесь его трепетно хранили. Хорошо, не соблюдали ещё более старый, по которому женщины должны были есть где-то в сторонке или сидя на корточках возле лож.

Эйлет не смогла сдержать улыбки, когда к почётному консульскому месту проводили Анну, её, в её небольшом чине, но с тенью страшных сказок за спиной — на второе по старшинству. Августине досталось не такое почётное, зато самое удобное: то, на котором можно опереться спиной о спинку ложа.

Слуги тащили то, что собрали быстро: соленья, копченья, серый хлеб — лучший из того, какой пекут когда хозяина нет дома. Немайн его, как ни странно, больше всего и любит.

Управляющий принялся было откланиваться — у него много забот, а домашние слуги-де просто рвутся угодить гостям.

— Поверьте, праздный слуга — беда для дома. Потому когда хозяин в отъезде, я вынужден находить им занятия, и не все им по сердцу. Так что, поверьте, все здесь искренне рады вашему приезду и надеются, что вы задержитесь подольше!

— По правде, мы не просто отдыхаем или путешествуем, — заметила августа. — Мы с Эйлет только недавно поступили на службу, и мудрое начальство решило, что нам следует как следует изучить страну за пределами столицы и главных дорог. Осмотреть местность, узнать людей, познакомиться со способами хозяйствования, оценить ресурсы. Есть надежда, что тогда мы наломаем меньше дров во время службы, и не будем пытаться учить зверей вить гнёзда.

Управляющий поднял бровь, оглянулся на Анну, которую продолжал считать главной… и, как начала понимать Эйлет, не так уж и ошибался, как ей поначалу казалось. Анна глянула на августу — та спокойно кивнула ученице.

— Да, Макрин. Так и есть. Кто ещё лучше покажет им наши места и поможет найти правильное место в мире?

Тот оживился.

— Верно! Как я сам не догадался⁈ Служащих женщин твоей мудрости, да ещё и чтоб знали наши места до последней кочки — поискать, да не найти! Кому ещё вводить в службу благородных наследниц? Только знаешь, я тоже буду не лишний. Как прочувствовать холмы, не устроив хорошую охоту? Как понять конеторговлю, не повидав табуны и не посмотрев на заботы их владельца? Вот с торфяниками трудней — как понять их сейчас, в межень, когда земля не хлюпает под ногами и ты не молишься, чтобы всё это стекло в каналы, не прихватив с собой плодородную почву?

И тут Августина, пожав плечами, коротко бросила:

— На сколько пальцев уменьшился плодородный слой с начала освоения? Известь вносите? По кентенарию на акр, раз в несколько лет?

— На две руки, — сообщил Макрин. — Но это не при мне, это когда голод был, и нарушили оборот. Очень трудно, ожидая неурожая, держать поля под травами.

Немайн кивнула.

— Вот тут и начинаются различия: мои знания книжные, да и о торфяных почвах я читала мельком. Но мне, видишь ли, и не надо знать, как вести на них хозяйство. Мне достаточно знать, как их не угробить, скажем, постройкой крепости. Вот если много воды уйдёт в ров — верховой слой у вас пересохнет, нет? Или, наоборот, если засыпать дренажные канавы — как скоро грунт станет достаточно вязким, чтобы враг по нему не протащил осадные машины? То же и лес. Дикая скачка за зверем — здорово и даст некоторое понятие о проходимости, но я не смогу посчитать соотношение берёз, дубов, клёнов и ясеней в лиственных рощах и оценить качество строевого леса в сосновых…

Анна подняла руку, и её наставница послушно умокла.

— Так что, Макрин, — сказала она. — мы не отказываемся от приятного и благородного времяпрепровождения, но куда лучше подойдут неспешные пешие прогулки… везде. В поля, в леса, да и мимо деревень пройдёмся. И обязательно нужно съездить на горные пастбища, поблагодарить хозяина этих земель за гостеприимство.

* * *

То, что было дальше, Эйлет вспоминала как странную сказку: словно она попала лет на триста назад, во времена, когда не было ни варваров внутри прежних имперских границ, ни слишком холодных лет, когда не удаётся собрать даже овёс, ни чумы. Жизнь спокойная, размеренная, уверенная, а главное — безмятежно приятная. Сон, в котором можно незаметно провести пару-тройку столетий.

Оказалось, римляне умели останавливать время не хуже сидов…

Неспешные прогулки, разговоры о философии и государственном управлении, местных обычаях, даже о поэзии и литературе — и самой несведущей в классических поэмах оказалась именно Августина!

Зато именно она таскала на боку огромную связку навощённых табличек и черкала на них торопливые заметки. А ещё — могла остановиться, вперить серые круглые глазищи в вечность и вопросить:

— А вот прямо здесь, из того что мы видим — что мы можем получить для хозяйства? Чем обеспечить малому люду кормление? Что взять для торговли, что для фабрики, что для городских коллегий?

Начинался весёлый дружеский спор, от которого оставалась приятная усталость и очередные пометки в табличках августы.

Неподалёку, в одном из обещанных любезным Макрином уютных уголков нагулявших аппетит дам ждала трапеза: истекающие дымком и жаром керамические и бронзовые сосуды с тлеющими углями сохраняли блюда горячими. Один, бронзовый, пузатый, заполненный подогретым вином, императрице понравился особенно. Она ненадолго превратилась в ребёнка: бегала вокруг, строила рожицы, которые отражались в кривых боках посудины смешно искажёнными, даже внутрь заглянула… Потом села на травку и назвала штуковину «самоваром». Очередное персидское слово? Похоже, редкая штука из Бизацены поставлялась к Константинопольскому двору, а то и продавалась в Ксетифоне.

Управляющий, которого слуги, понятно, известили о занятной сцене, подтвердил: да, хозяин и купил эту диковинку именно потому, что купец сумел уверить его: такие в ходу в Новом Риме.

— А что, — спросил, — сида и правда имеет отношение к столице?

Эйлет мельком пометила, что «столица» для этого человека — не Моридун, а Константинополь. Сама в ответ сообщила то, что знала вся настоящая столица.