С Таво мы встретились на парковке при похоронном бюро. Таво был серфером. И самым высоким из нас. Блондин с зелеными глазами, что выделяло его из нашей пятерки. Он был таким наивным, словно его сотворили из океана и небес, а не из того говна, из которого сделали всех остальных. Он ждал, когда появится кто-нибудь из нашей компании, потому что не хотел заходить внутрь один. Мы втроем вошли, как парни из какого-нибудь фильма Тарантино, но как только увидели Бимбо, слезы сами навернулись на глаза.
Но едва мы взяли себя в руки, Бимбо сказал, что ему нужно поговорить с другими людьми, и оставил нас. Мы чувствовали себя уязвленными, опечаленными и нескладными, а потому решили подойти к гробу, ведь это вроде как и полагалось сделать. Мы должны были отдать его матери дань уважения.
Мария лежала в закрытом гробу. Меня это вполне устраивало. Рядом с гробом на деревянной подставке стояла ее большая черно-белая фотография – Мария с Бимбо и его младшей сестренкой. Фотография запечатлела их на фоне замка в Диснейленде. Отец Бимбо никак не участвовал в его жизни, как и отец его сестренки, и я решил, что сфотографировал их какой-нибудь турист. Широкие улыбки на их лицах казались неуместными, как алмазы в склепе.
Мария была громкоголосой дородной женщиной, устраивавшей нам выволочки каждый раз, когда мы переворачивали вверх дном весь ее дом в поисках четвертака, чтобы пойти в бар на углу и поиграть в аркадные игры – в «Пакмана» и «Уличного бойца II». Я хотел запомнить ее такой, а потому попытался вообразить, как она смеется, а не пытался представить, как ее лицо может выглядеть в гробу. Мой мозг отказывался помогать мне в этом, он создал самый ужасный, мучительный образ из всех возможных. Две пулевых дыры на ее лице, кровь течет на тротуар, глаза открыты, но ничего не видят.
Мы отошли от гроба на несколько футов и молча наблюдали за приходящими и уходящими людьми.
Пол появился приблизительно через час после нашего прихода. У него, как и всегда, случилась очередная любовная драма. Если на его лбу появлялась морщина, это означало, что он опять не в настроении, и мы знали: в таком состоянии на него лучше не давить.
Некоторые приходили, чтобы поговорить с Бимбо, спрашивали, чем помочь ему и его сестре, которую тоже звали Мария, потому что такой у нас, латиносов, порядок. Они сказали ему, что церковь рядом со школой уже начала просить прихожан делать пожертвования для них. Мы чуть не рассмеялись. Все знали, что отдавать деньги этой церкви – все равно что пускать их на ветер. Бимбо кивнул, но я видел – он почти и не слушает.
Я с Полом, Хавьером и Таво отошел в дальний от входа угол комнаты, где мы погрузились в молчание. Над нашими головами гудел кондиционер, тщетно пытаясь поддерживать здесь приемлемую температуру, что было невозможно, потому что обжигающие лучи карибского солнца побеждали слабенький прибор.
Я вспомнил «El Velorio» Франциско Оллеры [5] – картину, которую знали все, потому что ее копии висели даже в самой захудалой школе страны. «Прощание», по мнению многих, было самой важной картиной в истории пуэрториканской живописи. Рано или поздно каждого школьника страны забрасывали в автобус без кондиционера и везли в Университет Пуэрто-Рико в Рио-Пьедрас посмотреть на это внушительное произведение искусства.
На картине изображены baquiné – вид поминок по-пуэрторикански, или празднества после смерти ребенка, – традиция этого обряда, как и многие другие вещи на Карибах, имеет глубокие африканские корни. По существу, на этом празднестве радуются тому, что дети невинны, а потому после смерти становятся ангелами. Эта картина, как только я ее увидел, прочно застряла в моей голове. На ней изображены смеющиеся, танцующие люди, несколько собак и других животных замерли в запоминающихся позах, бегает кругами малыш, несколько сельчан выпивает, музыкант наигрывает что-то, а посредине перед столом с мертвым ребенком стоит старик, опираясь на трость. Он в одиночестве, и по тому, как он смотрит на мертвого ребенка, ясно, что он и сам чувствует, как смерть ползет по его костям, поет ему из-под земли, зовет домой.
Здесь ничего такого не было – здесь проходили поминки, а не baquiné. Гудел кондиционер, пахло дезинфектантом, а искусственное освещение поглощало все пространство и, казалось, извещало о победе Смерти. Мне это ужасно не нравилось. Мне хотелось вернуться назад во времени и возобновить праздничную природу, которая была частью моей культуры много лет назад. Мне хотелось оплакать Марию, но еще и отпраздновать тот факт, что мы, пережившие ее, все еще здесь и готовы еще немного понаслаждаться жизнью.
Приблизительно через полчаса помещение опустело, все вернулись в свои маленькие миры и, наверно, уже начали забывать о Марии.
Таво, Хавьер, Пол и я по-прежнему сидели в углу, в основном молчали, но если что и говорили, то шепотом, потому что в одном мы были твердо уверены – это было вбито в наши тупые головы нашими родителями, бабками и дедами: – мертвые заслуживают уважения.
Как только два последних посетителя вышли, Бимбо закрыл за ними дверь. После этого он подошел к гробу и, не говоря ни слова, открыл его. Крышка состояла из двух частей, но и они казались тяжелыми, и Бимбо пришлось приложить немало сил, чтобы их поднять. Гроб был изготовлен из темно-коричневого дерева, а внутри был белым. Украшение для мертвой женщины. Неужели его выбирал сам Бимбо, подумал я. Когда умер мой отец, я был еще слишком мал, чтобы задумываться о таких вещах, и не мог вообразить себе, что выбираю какой-то большой короб для тела матери.
Потеря отца надломила меня и вызвала к жизни того странного парнишку, каким я стал. Я сильнее привязался к матери – чтобы сохранить эту связь, я готов на многое, – но мне пришлось научиться жить призраком. Бимбо не на кого было опереться в семье, кроме его дяди, а тот был вечно занят, и я задумывался над тем, насколько это объясняется той чудовищной болью, которая наверняка пожирала его.
Сняв половину крышки, Бимбо посмотрел на нас и попросил всех подойти поближе.
Лицо Марии было похоже на дешевую версию того, каким оно было при жизни. Она была темнокожей женщиной, куда темнее, чем Бимбо и его сестра, но теперь ее кожа стала на несколько оттенков светлее, словно какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Было видно, что похоронных дел мастер замазал какой-то штукатуркой две пробоины на ее лице – одну под левым глазом, а другую чуть ниже линии волос в правой части лица. Материал, заполнивший отверстия, по текстуре отличался от остальной кожи, и уже немного осел. Она напоминала дешевую куклу, и я знал, что эта версия ее лица скоро начнет являться мне в моих ночных кошмарах.
– Смотрите на нее, – сказал Бимбо. Мы уже и без того смотрели на нее. Не смотреть было невозможно: смерть и любопытство – два хороших партнера в танце. Да, конечно, Бимбо призывал нас смотреть на нее, но еще он просил нас присутствовать, стать свидетелями.
– Смотрите на нее, блядь! – вскрикнул Бимбо, отчего мы все подскочили на месте. Он начал рыдать.
Хавьер сделал шаг к Бимбо, вероятно, хотел его обнять, но Бимбо оттолкнул его левой рукой, а правой вытащил пистолет. Если от его крика мы отшатнулись всего на шаг, то пистолет – увесистая черная хрень – удвоил то расстояние, которое мы только что образовали между Бимбо, гробом и нами.
– Ты что это за хуйню творишь, чувак? – спросил Таво голосом на октаву выше обычного. Таво всегда был среди нас голосом разума. Он словно обладал шестым чувством. Мы все знали, что любое изменение громкости его голоса означает, что он озабочен, опечален, рассержен или испуган, а если Таво пугался, то дела действительно обстояли худо.
– Это дело здесь не закончится, – сказал Бимбо. – Мы все исправим.
Я хотел было успокоить Бимбо, сказать ему, что со всем разберутся копы, но все мы знали, что копы никогда ни в чем не разбираются, потому что еще одна убитая женщина – мелкий дилер – на крохотном острове, на котором ежегодно случаются сотни убийств, никого не интересует, а потому я придержал язык, как и все остальные. Нам пришлось позволить ему владеть этой минутой, позволить его праведному гневу поглотить то, что Бимбо требовалось поглотить.
