Но особенность Пуэрто-Рико состоит в том, что если ты беден, то вокруг тебя много чего происходит – смерти, наркотики, банды, насилие, – а потому ты либо должен быстро расти, либо ты вообще не вырастешь. Когда ты живешь на острове длиной в сто миль и шириной в тридцать пять, то от хороших вещей тебя отделяют только посты охраны. Для Пола это, впрочем, не было проблемой, потому что его мать, несмотря на отсутствие мужа, вполне прилично зарабатывала. Он жил в мире, где люди спали спокойно, а детям нужно было только выбрать университет, в котором они хотят учиться, не беспокоясь о том, сколько это будет стоить. У меня и Таво дела обстояли не так благоприятно, но терпимо. Что же касается Хавьера и Бимбо, то им жилось трудновато. Но мы были братьями, несмотря на наше разное социальное положение, и неожиданно тот факт, что мы не видимся каждый день, начал на нас сказываться.

Вот почему, услышав гудок машины у дома моей матери, я начал волноваться, хотя и знал, что приехали за кем-то другим. Всего две недели прошли с начала занятий, и я подумал, может, это Хавьер вернулся или Пол по какой-то причине взял себе выходной и решил заглянуть. Это никак не мог быть Таво, потому что, прежде чем заехать, он обязательно позвонил бы узнать, не помешает ли. Эта формальность была в его крови гринго.

Я встал, подошел к окошку в моей комнате в фасадной части дома, посмотрел на улицу. Я увидел Бимбо за рулем его «Додж Неона» цвета говна. Он кивал головой в ритме реггетона. Звуки контрабаса сотрясали дверь его маленького автомобиля. Мне никогда не приходило в голову, что я могу так обрадоваться при виде его лица. Я выбежал на улицу.

– Где ты был, хер моржовый? – спросил я, направляясь к водительской двери.

Бимбо распахнул дверь, вышел из машины. Мы обнялись. Я почему-то чуть не расплакался. Но тут же почувствовал себя идиотом и сдержался.

– Меня заперли, – сказал он.

Секунду-другую я не мог осмыслить эти слова. Потом что-то щелкнуло у меня в мозгу.

– Что, ты говоришь, с тобой сделали?

– Encerra’o, cabrón. En la casa grande, papi[9]. В тюрьме. Пойдем перекусим, и я тебе все выложу. Где Хавьер, Таво и Пол? Я сейчас работаю над тем, чтобы снова обзавестись телефоном…

Бимбо первые годы своей жизни провел между разными городами во Флориде и Барио-Обреро, последний мало чем отличался от нынешнего района, в котором жил Хавьер, разве что тем, что Обреро не считался «жилым». Говорил Хавьер на странной смеси английского с испанским. Да и Бимбо, казалось, предпочитал смесь любому из этих языков в отдельности.

– Хавьер до пятницы в Маягуэсе, а Таво и Пол здесь. Сейчас отправлю им эсэмэски. Мы куда едем?

– «Эль Параисо Азия», и ты, мудила, знаешь это.

—

«Эль Параисо Азия»

Альтаграсия

Месть

Если кто-нибудь попытается напасть на одного из нас…

Мучительное молчание

– Значит, тебя заперли? Неудивительно, что у тебя такой херовый видок, – сказал Пол.

– Лучше мне сразу сказать, – проговорил Бимбо. – Не хочу, чтобы люди думали, что я связан с вами.

Команда вновь в сборе, а вместе с ней и стеб.

Мы сидели под какими-то лампами с абажурами из красной бумаги и кондиционером, который не чистили лет десять.

«Эль Параисо Азия» был любимым рестораном Бимбо. Китайская забегаловка, которая каким-то образом стала лучшим местом китайской кухни, а еще лучшим местом, если тебе вдруг взбрело в голову отведать что-нибудь пуэрториканское, например, tostones al ajillo [10]. В забегаловке этой сменилось уже несколько поколений владельцев, и кухня у них всегда была превосходная. Я уминал жареную курицу с жареным рисом, а к ним тосты с чесноком (тоже жареные), когда Пол, наконец, спросил Бимбо, как тот оказался взаперти.

– Мамаша ребеночка закатила целую драму папочке, – сказал Бимбо, губы его блестели от масла тостов.

– Это что еще за херня? – спросил Пол.

– Помните Джессику? – спросил Бимбо.

– Женщину, которая родила от тебя ребенка, а потом сказала, что ты больше никогда его не увидишь и подала на тебя в суд, а ты хотел убить всех, пока это продолжалось, и мы даже говорить с тобой не могли? Не, я про нее давно позабыл, – сказал Пол.

– Ты несешь такую срань, что вполне можешь назвать свой рот жопой, – сказал Бимбо без всякой злобы в голосе. – Когда убили мою мать, я почти забыл о Джессике, о ребенке и обо всех выплатах, что с меня причитаются. Я неделю или около того проработал на стройке, куда меня сосватал Гейб, но потом перестал туда ходить. Там стояла такая охеренная жара плюс высокая влажность, а мне хотелось одного – оставаться дома и балдеть до такого состояния, когда лицо матери перестанет являться мне, понимаете?

Мы все молчали.

Бимбо глубоко вздохнул и продолжил:

– В общем, я перестал ей платить, и эта сука достала меня через El Departamento de la Familia, вместо того чтобы просто прислать мне эсэмэску. Какую-нибудь обычную сра…

– Тебя заперли за невыплату алиментов? – спросил Таво. – У моего родственника Рубена с полдюжины детишек от разных женщин, и этот сукин сын ни одной из них не платит. Сажать в тюрьму за такое преступление в этой стране невозможно, чувак.

– Не совсем так, – признался Бимбо. – Тебя не арестовывают и не сажают в тюрьму. Они присылали мне письма. Я пошел в суд. Пытался все объяснить. Думал, что судья сделает для меня послабление – у меня ведь мать убили, но… я так сильно скорбел и нервничал, хотел как-то успокоить нервы и потому… в общем, явился в суд под кайфом и пьяный. Не помню, что там случилось, но я наверняка послал Джессику в жопу, а потом и судью туда же. Меня схватил охранник, хотел выставить пинком под зад, а я набросился на него. Вот так я и оказался в тюрьме. Oso Blanco[11]. За такую херню могут полгода продержать, но когда моя сеструха узнала, что меня заперли, она… каким-то образом убедила дядюшку Педро выплатить за меня залог, и меня выпустили. И вот я здесь.

– Значит, ты на свободе? – спросил я.

– Выпустили неделю назад, но…

– И ты только теперь дал нам знать о себе, жирный ублюдок? – спросил Пол.

– Нет… ну да… но послушай, – сказал Бимбо. – Мне сначала нужно было кое-что уладить. К тому же у меня не было телефона. Меня отрубили, когда заперли в тюрьме, откуда я не мог платить за него. Дело в том, что в тюрьме я познакомился с одним чуваком – Хосе Луис его зовут. Доминиканец. Хороший парень. Мы сидели в одной камере и много разговаривали. Его поймали на том, что он выписывал фальшивые чеки на несуществующих рабочих в несуществующей компании, но у него много всяких задумок. Одна из них такая: они знакомят доминиканских женщин с одинокими пуэрториканцами, ясно? Те сходятся, живут некоторое время вместе, чтобы получше узнать друг друга, потом заключают брак, и женщина получает гражданство [12]. А потом быстрый развод. За одну такую сделку двадцать штук, чувак.

Мы переглянулись.

– Ты и в самом деле собираешься этим заниматься? – спросил Таво.

На лице Бимбо появилась слабая улыбка. Я и не подозревал, что гражданство можно получить так легко, в особенности если ты, получив его, сразу же разводишься. Но я ничего не сказал.

– ¿Te vas a casar con una dominicana? [13] – спросил Пол. Пол всегда переходил на испанский, если был пьян, рассержен, удивлен или чем-то испуган. Иными словами, часто.

Поскольку семья Таво переехала в Пуэрто-Рико, когда ему уже исполнилось десять лет, испанский он так толком и не освоил, и мы ради него по большей части говорили по-английски. Мы все понемногу так или иначе понахватались знания английского, и нам нравилось, что мы можем в школе разговаривать между собой на языке, непонятном остальным, но при этом все время переходили с одного языка на другой. Пол делал это чаще, чем остальные. К счастью, Таво привык к этому и почти всегда понимал суть, когда мы говорили по-испански.