Теперь, когда средняя школа осталась позади, меня охватило какое-то странное отчаяние. Конец лета знаменовал конец целой эры. Хавьер, Таво, Пол и я попытались утопить это отчаяние в хороших временах. Устроили вечеринку в доме Пола, где все напились и обкурились. Мы разговаривали о том, через что прошли и что нас изменило, старались максимально сдабривать свои истории юмором. Два раза мы отправлялись на рыбалку, на целую неделю разбивали лагерь у нашего любимого побережья в Гванике. По ночам мы покуривали травку и глазели на звезды, разговаривали о вероятности жизни на других планетах, строили планы, как перебраться туда, если апокалипсис все же настанет.
Бимбо ни разу не присоединился к нам, ни разу не ответил на наши звонки, не отправил ни одной эсэмэски, и теперь каждый раз, когда мы собирались, в центре наших душ образовывался осколок льда.
Мы всегда были группой, командой, семьей. Мы были вместе долгие годы. Бимбо переехал из Пуэрто-Рико во Флориду, а потом, год назад, вернулся на остров так как в предыдущей его школе застукали за продажей травки. Таво в начале того года приехал из Нью-Йорка с родителями, чтобы жить на острове, и только-только записался в школу. Мать Пола была слишком занята, и его драки и отстранения от занятий не очень ее волновали, а Хавьер почти по всем предметам получил неуды. И потому все мы поступили в четвертый класс по второму разу и были там старше других. Вначале у Бимбо, Таво, Пола, Хавьера и меня было мало общего, но мы все были потерянными и сердитыми парнями, поэтому нас тянуло друг к другу, и вскоре мы стали неразлучными. Мы стали братьями.
Некоторое время спустя, когда июль уже скакал к концу, как перепуганная лошадь, которая утащила за собой остатки наших детских воспоминаний, мы несколько вечеров провели в Старом городе, играли в домино и слушали музыку, которая что-то для нас значила – Хоакин Сабина, Фито Паес, Сильвио Родригес, – а раскаленные карибские вечера за окнами вовсю старались разогреть наше чрево. И то, что с нами не было Бимбо, мы воспринимали как нечто необычное.
Мы с Хавьером несколько раз подъезжали к его дому. Стучали в его дверь, нажимали кнопку звонка, но никто не отзывался, а машины Бимбо, «Доджа Неона» цвета говна, никогда не было на месте. Мы гадали, не уехал ли он на «Шевроле Малибу» Марии, и говорили себе и друг другу, что он все еще переваривает случившееся, что ему нужно время, чтобы залечить эту рану, после чего он вернется к нам. Четыре недели превратились в пять, потом в шесть, семь, а о нем по-прежнему не было ни слуху ни духу, мы уже стали опасаться худшего, но ничего об этом друг другу не говорили. Может быть, одна из самых мучительных проблем взросления состоит в том, что вещи, о которых ты не хочешь говорить, не исчезают, а скрываются в темноте и только растут.
Закончился август, и Хавьер уехал на противоположный берег острова, чтобы начать занятия в колледже в Маягуэсе. Жизнь стала представляться мне угнанным поездом, который ускоряется каждый раз, когда ты думаешь, что хорошо бы ему притормозить. Я знал, что у Хавьера все получится, что он будет потом работать где-нибудь в офисе и навсегда оставит квартал его родителей, как это сделала его сестра. Я, правда, надеялся, что он останется и не уедет во Флориду или Нью-Йорк, как это сделали все, кто получил хорошую степень.
Таво подавал документы в несколько местных колледжей, но все они отказали ему, а потому он стал рассылать выдуманные резюме, надеясь получить работу, но повсюду его письма либо выбрасывали, либо отвечали отказом быстрее, чем любой колледж. Таво был единственным известным мне человеком, который любил океан сильнее, чем любил его я, а потому работа в офисе привела бы к тому, что душа его сжалась бы и умерла медленной мучительной смертью. А пока он просыпался каждое утро, брал свою доску и направлялся на берег. Он преуспевал в любом спорте, каким занимался, но серфинг любил больше всего. Для этого у него была своя собственная команда, потому что, хотя сердце любого островного мальчишки принадлежит океану, никто из нас не занимался серфингом.
Пол переехал жить к Синтии, девчонке, с которой он встречался уже три года. Они постоянно ссорились и расходились, но в конечном счете неизбежно сходились снова. Иногда это происходило всего через несколько часов после жуткой, отвратительной ссоры. Мы типа их понимали. Пол был человеком настроения, а потому его тянуло к тем, кто был похож на него. Мы сомневались, что с ним может ужиться какая-нибудь сторонница стабильных отношений. Некоторые ребята вроде Пола принимали в школе лекарства, чтобы понизить градус вспыльчивости, но Пол взрывался, стоило его матери или Синтии начать разговор о лекарствах. Обычно такие разговоры начинались после какой-нибудь особо жуткой ссоры. Как бы то ни было, Пол тем августом тоже начал учиться в колледже, но его колледж был частным заведением, и туда принимали любого, чьи родители могли себе позволить платить за обучение.
Он звонил мне каждый день, вспоминал всякие школьные истории, мы говорили о прошлом так, будто это были воспоминания многолетней давности, говорили, как о волшебных временах, которые нужно ценить. Забавно, что иногда ты ждешь не дождешься, когда уже уберешься к чертям из какого-нибудь места, а когда убираешься, сразу же начинаешь, как псих, тосковать по прошлому. Он был самым злым из всех нас, но еще и самым уязвимым. Его мать работала в американской компании, снабжавшей чем-то все Карибы, а потому платить за его учебу ей не составляло труда, но она почти не бывала дома. Полу мы были нужны, но он относился к нам на свой особый манер.
Я поступил в колледж в своем родном городе в Университете Пуэрто-Рико в Каролине, это было маленькое учебное заведение. Баллов для поступления на отделение «администрирование бизнеса» мне не хватило, но в УПР в Каролине имелась программа, по которой тебя принимали в качестве студента общего направления, так что ты мог начать с легкого материала, а потом по отметкам на первом курсе перейти на программу, дающую степень. Моя подружка Наталия училась на третьем курсе в том же самом университете, и она воспользовалась этой программой, чтобы перейти на отделение медицинских сестер. Она записалась на столько курсов, что, вероятно, могла закончить не за четыре, а за три года, а потом надеялась получить степень в Штатах. Мы часто мечтали переехать туда вместе.
Когда мы в последний раз говорили с ней об этом, я сказал какую-то глупость о том, что некоторые люди рождаются павлинами, а вот мои друзья и я родились, чтобы быть парковочными голубями, на что она отчеканила мне целую тираду. «У тебя может быть дом в хорошем районе, и ты можешь жить, ни о чем не беспокоясь – у тебя хватит денег и на медицинскую страховку, и на каждый день. Тебе не нужно всю оставшуюся жизнь беспокоиться о работе. Ты не обязан оставаться в таком месте, где коррупция и преступления и… и даже погода, кажется, настроены… en contra de ti [8]. Ты не обязан оставаться там, где родился. Люди не деревья. Мы можем перемещаться с места на место».
Наталия всегда говорила, что патриархальные устои – это раковая опухоль, что из-за этих устоев ее мать и тетушки не поступили в колледж. Она рассказала мне о тех ролях, которые навязывались женщинам на протяжении истории человечества, и одна из этих ролей состояла в том, чтобы быть прислугой для всех. Я тогда вдруг осознал, что уже некоторое время назад начал думать о Наталии как о своем утешителе, и понял, что ошибался.
Она значила для меня гораздо больше, чем просто человек, рядом с которым я чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя защищенным. Я знал – потому что рос, глубоко погруженным в нашу сраную мачо-культуру, – что если кто-нибудь скажет ей что-то или потрогает какой-нибудь из ее локонов, то я дам ему в морду, что в нашей паре я играю роль защитника, сильного, но при этом я всегда ощущал, что дела обстоят иначе. И потому я проводил ночи в маленькой квартире, которую она арендовала на пару с подругой в доме, примыкавшем к бензоколонке в Исла-Верде, и согласно кивал, когда она рассказывала мне о сути вещей, составляла планы на жизнь, предавалась несбыточным мечтам. А я тем временем работал на стройке, и мне казалось, что я слишком быстро расту – быстрее, чем мне хотелось прежде.
