Через десять минут она ехала в направлении пустыни.

2

Сара углубилась в Малдунский каньон, оставив позади резиденции, кричавшие о вкусах своих хозяев: небольшой замок, греческий храм, ранчо, дом в норвежском стиле – и пересекла черту, где трава уступала место пыли. Криво повешенная табличка известила ее, что она на свой страх и риск въезжает на непатрулируемую дорогу.

Огромный ангар Тимоти Зейна стоял именно здесь, посреди ничейной территории. Его окружал неправдоподобный хлам: наполовину разобранные грузовики, небольшие личные винтовые самолеты, джипы без колес, школьные автобусы ярко-желтого цвета. Присмотревшись, можно было различить затерянные посреди этого кладбища автомобилей византийские портики, дорические колонны, огромные изображения античных божеств. Пыль, покрывавшая каждый предмет, придавала этим каркасам вид ископаемых.

Сара направила машину внутрь ангара, чтобы укрыться от солнца. В полутьме семидесятилетний старик в ирландской каскетке, украшенной клевером и лирами, балансировал на кресле-качалке. Его можно было бы принять за дублера Мики Руни – эдакий старик-мальчишка, чье лицо, казалось, могло выражать только радость. Его морщины были расположены таким образом, что он выглядел смеющимся, даже когда бывал грустен. Благодаря этому он заслужил прозвище Улыбающийся Тим. Он же настаивал, чтобы его называли по инициалам – T. Z. – Тизи. Единственной его одеждой был комбинезон армейского шофера, один из тех, что морские механики прозвали ползунками.

– Она снова мне приснилась, – прошептала Сара, заглушив двигатель.

Зейн, поморщившись, выбрался из кресла.

– Это нормально, – сказал он. – Приближается годовщина ее смерти. Тут ты ничего не можешь поделать.

Сара выбралась из машины, подхватила садовый стул и уселась перед столом из облупившегося железа. Переносной холодильник, полный пивных бутылок, стоял на полу. Кивком головы Тизи предложил ей угощаться, но она отказалась.

Сара бегло осмотрелась. Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, она различала старый кинопроектор, который ее опекун забрал из предназначенного на слом кинотеатра на Сансете. Большого размера экран, приобретенный при сходных обстоятельствах, сплошь закрывал одну из стен ангара. Это пространство Тимоти Зейн называл своим «драгоценным театром». И именно здесь, посреди пустыни, Сара тысячу раз пересмотрела пять фильмов, в которых снялась ее мать, Лиззи Кац.

– Она преследует меня неотступно, – вздохнула Сара. – И тем не менее я уверена, что она меня не любила. Я ее разочаровала. Я была недостаточно красива… недостойна ее.

– Невесть что несешь, – проворчал старик. – Ты была очаровательной девчушкой.

– Нет, – заупрямилась Сара. – Она хотела сделать из меня кого-то вроде Ширли Темпл. Она причесывала меня, как ту девчонку, «маленькую невесту Америки», одевала, как ее… Она хотела, чтобы я танцевала, пела, но я была неповоротливым увальнем, мое пение напоминало скрип ржавых пружин. Однако же я старалась изо всех сил: ходила вразвалочку, внимательно вглядываясь в ее лицо, надеясь, что она улыбнется, но нет… Она только морщилась. У меня не было сценического таланта. И она раздражалась из-за этого. Мы были чужими друг другу. Словно с разных планет. Мне стукнуло всего шесть лет, но я уже это понимала.

– Ты преувеличиваешь, – возразил Тизи, усаживаясь по другую сторону стола. Под открытым комбинезоном механика проглядывал когда-то мускулистый торс, но теперь его дряхлая плоть висела, как расплавленная резина.

– Возможно, – продолжала Сара, – я была слишком маленькой, у меня не осталось четких воспоминаний. Она часто отсутствовала, ходила на прослушивания – это я помню. Она всегда торопилась уйти, была вся взвинченная. В такие мгновения не стоило путаться у нее под ногами. Но я все равно это делала. Она меня отталкивала. Она боялась моих рук, липких от варенья или орехового масла. Она страшилась за свое платье, прическу, макияж. К ней нельзя было прикасаться, целовать ее, а мне хотелось повиснуть у нее на шее, чтобы ее удержать. Но особенно меня ранил радостный блеск ее глаз. Было видно, что она уже не здесь, а там – на площадке, съемках.

Тизи грустно покачал головой.

– В ней и правда горел священный огонь, – прошептал он. – У нее не было большого таланта, и я не стесняюсь говорить об этом. Но у нее была страсть к сцене. Это… это ее преображало. Как только на нее направляли луч прожектора, она преображалась, словно по волшебству. Надо полагать, ее лицо изменялось само по себе… Она становилась другим человеком. Мэрилин Монро была такой же. Я присутствовал при некоторых ее превращениях. Мы все обомлели. Пришла невысокая пухленькая девица с косынкой на голове, с блестящим носом, а потом… а потом что-то происходило. Чудо. За две минуты она меняла личину. Словно в нее внезапно вселялось демоническое существо. Твоя мать была похожа на Мэрилин. Внутри ее жила другая женщина. Как будто она была оборотнем.

Сара слушала не перебивая. Они оба привыкли к пережевыванию этих дурацких воспоминаний. Тим, который долго работал реквизитором в грошовых фильмах ужасов в неподражаемом стиле Эда Вуда, любил фантастические сравнения. Следовало только не улыбаться его лирическим порывам, если вы не хотели увидеть, как он погружается в вязкое болото своих бесконечных обид.

– Ты совсем на нее не похожа, – вздохнул старик. – Ты не кокетлива, у тебя нет ее желания соблазнять, нравиться. Твоя мать постоянно играла… в супермаркете, в ресторане, как только она могла привлечь внимание публики, не важно какой. Она говорила мне: «Сегодня я буду молодой русской баронессой, случайно оказавшейся в Лос-Анджелесе». Она уверяла, что это всего лишь упражнения, на которых настаивает ее преподаватель драматического искусства, но она получала от них невероятное удовольствие. Я присутствовал при настоящем раздвоении личности.

– У нее хорошо получалось?

– Нет, не очень… Мне жаль это говорить. Но эти «упражнения» делали ее неимоверно счастливой. Она буквально выскакивала из себя. Для нее это был настоящий наркотик. Я имею в виду, что многие звезды – плохие актрисы. Твоя мать была не хуже них. Она могла бы преуспеть.

– Почему ты говоришь о раздвоении личности?

– Потому что потом, как только представление заканчивалось, она с большим трудом выходила из роли. Ее персонаж приклеивался к ней, преследовал ее. Извини меня, но в течение получаса она вела себя просто как сумасшедшая. Словно девушка, которую она играла перед камерой, отказывалась умирать… Как будто она захватила ее и попыталась устроиться в ее голове и теле. Примерно как инопланетяне в «Нашествии похитителей тел», понимаешь?

– Да.

– Меня это сбивало с толку. Я часто кричал на нее: «Проснись, черт тебя подери!» – и тряс ее за плечи. У меня было впечатление, что кто-то другой надел ее тело, словно платье. В эти моменты у нее даже взгляд менялся. Вдруг она начинала задыхаться. У меня создавалось впечатление, что она только что чуть не утонула и в последний момент вынырнула на поверхность, добравшись перед этим до самого дна озера. И только тогда она снова становилась той Лиззи, которую я знал.

Сара молчала, не критикуя старика, не взывая к его рассудку. Она знала, что он играет своими воспоминаниями, как ребенок потускневшими елочными игрушками, найденными на дне сундука на чердаке. Он припудривал их позолоченными опилками, имитирующими сияние настоящих драгоценностей.

Вот уже тридцать лет Тимоти Зейн жил в этом ангаре на краю пустыни, среди кактусов, похожих на канделябры. Когда-то это место принадлежало звезде немого кино Бутти Флэнагану, комику, который из фильма в фильм вызывал бешеный хохот своими огромными нелепыми башмаками. В ангаре стоял его частный самолет. После своей смерти он все отписал Тизи за «оказанные услуги». Реквизитор отделывался туманными объяснениями насчет того, в чем эти услуги состояли.

Он сам оборудовал в постройке антресоль. Весь первый этаж был заставлен бесконечными рядами этажерок, на которых громоздились ветхие аксессуары. Нечто вроде музея ужасов, который мало-помалу заносили пески пустыни. Здесь можно было обнаружить все, что угодно: маска человека-спрута соседствовала с кинжалом со съемным лезвием, доспехи из папье-маше – с императорской короной из позолоченной латуни. В детстве Сара обожала это место. Она могла без конца шнырять между полками, лазить по рядам, задыхаясь одновременно от восторга и страха, предвкушая грядущие открытия. Некоторые стеллажи пугали ее, и она избегала их, обещая себе посмотреть, что там, когда вырастет. Она двигалась маленькими шажочками среди этого дешевого хлама, о котором ребенок может только мечтать, где языческие идолы из гипса прятались за нагромождением космических комбинезонов из потрескавшейся резины. Тогда она нерешительно брала царские драгоценности, примеряла императорскую корону и шла смотреться в «волшебное» зеркало в раме из крошащегося гипса, украшенной лилиями.