– Простите, Аркадий Семенович.

– Я не хочу, чтобы мы выглядели как два дебила, понимаешь?

– Я понял, да. Моя вина.

Денис отвернулся. Петля за витриной успокоилась. А как теперь успокоиться ему?

Пока он размышлял, рация на ремне Плодовникова заговорила.

– Как дела у моих серых мышек? – спросила она голосом Воана. – Еще не умерли там со скуки? Это Иван. Мне нужен чистый и непрозрачный пакет.

– Большой?

– А вы одни?

– Ну, если глаза не лгут, то да, мы одни.

– Пакет нужен для сорочки. Она древняя, как дерьмо мамонта, и в такой же древней крови.

Глаза Дениса Шустрова округлились.

– Как разживетесь пакетом, дуйте к общежитию для взрослых. – Судя по шуму ветра, Воан шагал где-то снаружи. – Осмотрим комнату этой Куколь. Потом засядем в музее, и я хорошенько отыграюсь на всех, кто будет чересчур дружелюбен со мной. И вам, кстати, не советую.

Когда Воан отключился, полицейские переглянулись.

– А он очень эффективен, да? Такого на руках должны носить.

– Он очень неудобен, сынок, не заблуждайся. После таких обычно руки моют.

Пакет они взяли в музейном запаснике.

В музейных дверях полицейские столкнулись с Устьянцевой. Ее холеные руки держали ноутбук. Она посмотрела на пакет. Денис как раз заканчивал его складывать.

– Господи боже. Вы что, сувенирных блокнотов решили натырить? Да плевать, берите. – Она протянула ноутбук. – Здесь видео за последний месяц. Со всех доступных видеокамер. Вашему лидеру наверняка захочется проглотить кусок побольше.

Плодовников взглянул на лейтенанта:

– Бери ноутбук, Денис Олегович. Меняю его на твой пакет.

Устьянцева пожелала узнать, куда они направляются, и Плодовников вкратце обрисовал ситуацию. Денис слушал внимательно и отметил, что полковник ни словом не обмолвился о рубашке.

– Вы ведь в курсе, что там комнаты несовершеннолетних? – напомнила Устьянцева. – Надеюсь, господин Машина не планирует какой-нибудь налет. В общежитии вас будут ждать. Кто-нибудь из педагогического состава. Иначе могут возникнуть проблемы.

– Хорошо Иван этого не слышит, – отозвался Плодовников.

– Иван… – Устьянцева сверлила глазами полицейских. – Вы вообще знаете, что это за человек?

– Мне кажется, я что-то слышал о нем. Но я не уверен… Не уверен, что вообще хотел бы иметь с ним дел.

Директриса улыбнулась.

Ее улыбка вышла кривой.

1.

Вода выхлестывала из водостока с такой яростью, будто на крыше общежития стоял прохудившийся надувной бассейн. Воан ждал на парадных ступенях. Дождь усиливался, а с ним усиливалось и отвращение Воана к этому месту.

К общежитию торопливо шагали полицейские.

Шустров что-то прятал под форменной курткой, а Плодовников тащил за собой пакет, ловя им ветер.

«Каждый шаг – ключ к разгадке, – думал Воан, наблюдая за их приближением. – Так, ладно. Сколько я уже нащелкал? Директриса с вонючим кабинетом. Ее поведение вызывает вопросы, но причиной тому может быть что угодно. Потом фотограф. Еще рубашка. Черт, да она уже вся пропиталась мной».

– Пакет, – потребовал он, когда полицейские, отдуваясь, вбежали под козырек.

– Не покажешь? – сказал Плодовников.

Воан положил рубашку в пакет и перекрутил его. Вернул полковнику.

– Пока что это – рванина со следами варенья или месячных. Меня уже воротит от всего этого. Здесь слишком много не связанных друг с другом улик.

Воан вошел в общежитие, показывая, что не настроен на разговоры.

Он заглядывал внутрь через двери, пока ждал, но не думал, что в вестибюле висит такая огромная люстра. Она напоминала пыльный хрустальный торт. От стойки администратора, аккуратной как в гостиницах, вверх уходила лестница с массивными дубовыми перилами.

– А с виду и не скажешь, что общага, – пробормотал Воан.

Полицейские за его спиной застыли с открытыми ртами. Он подошел к стойке. Ему вежливо объяснили, куда идти. Третий этаж, крыло для девочек. Можно на лифте, а можно и вот по этой шикарной лестнице до второго этажа, а там уже лестницы победнее, не обессудьте.

Воан выслушал всё это и выбрал лестницы.

На третьем этаже девичьего крыла стояли девушки.

Они выглядывали из своих блоков и тихо переговаривались. Их юные лица отражали тревогу и удовольствие. Воан понимал и то и другое. Убийство – это всегда тревожное явление. Удовольствие же доставляла сама острая тема, создавая обманчивую причастность к взрослому миру.

Увидев Воана, они преобразились. Теперь их руки касались кулонов и поправляли волосы, а тела покачивались, как теплые змеи под звуками флейты.

Помимо девушек, в коридоре стояли двое. Блондин во всём белом разговаривал со старшеклассником, у которого, как припоминал Воан, за широким галстуком болтался стальной крест. Заметив мрачного следователя и полицейских, парень поспешил прочь по коридору.

Воан проводил его взглядом. Уставился на блондина. Отметил, что тот держит в руках кольцо с ключами. Вероятно, с ключами от всех дверей этого крыла.

– Меня вы явно знаете, но я не знаю вас, – сказал Воан. – Кто вы?

– В музыку сфер вплелись новые ноты, господа. Динь-динь, слышите?

– Да, в ушах звенит. Кто вы?

– Юлиан Скорбный, музыкальный пророк, к вашим услугам. Я побуду с вами, чтобы девочки не докучали вам, пока вы будете осматривать комнату. Ах, Тома, моя музыкальная птичка. Такая потеря. Глядя на ее лицо, действительно веришь, что музыка – это поэзия воздуха, воплощенная мысль. Стенограмма сердца!

Воана захлестнула злость.

– Так это вы играете на орга́не. Ну и как там, в прошлом веке?

– Орга́н, вообще-то, изобрели еще в Древнем Вавилоне. А это далеко не прошлый век.

– Да мне начхать. Вас на всю округу слышно. Любопытный инструмент. Наводит на мысли о вечности, свечах, ужине при свечах, расплавленном воске, смерти при свечах. Словом, много свечей. Я бы хотел как-нибудь заглянуть к вам и послушать ваш инструмент вживую.

Воан не был уверен, что нужно грубить. Он доверял интуиции, а она утверждала, что с блондином что-то не так. Вероятно, дело в том, что за органной музыкой по какой-то причине всегда следовал неприятный запах. Это вполне могли разить и болота, упомянутые директрисой, но Воан не верил в совпадения.

Скорбный не смутился. Наоборот. Он расплылся в счастливой улыбке.

– Тома тоже была такой. Влюбленной в свое дело, преданной ему до горлового хрипа. Когда она пела, то буквально срывала голос. Мы все обожали ее, носили на руках. Орган после нее зазвучал по-новому!

Воан не отрывал глаз от Скорбного:

– Где ее комната?

– Ах, господа, прошу за мной. Вы осматривайтесь, а я покараулю в коридоре. Буду вербовать новую певичку. Ах, бедная Тома. Бедняжка.

Музыкант провел их вперед и указал рукой на открытую дверь пятого блока, а сам завел разговор с одной из учениц в спортивном костюме.

Недолго думая, Воан вошел.

2.

В блоке пахло мылом и женскими духами. Эти запахи распространялись на узкий коридорчик с парой умывальников и двумя зеркалами, а также на душевую и туалет. Коридорчик соединял четыре комнаты. Дверь левой была распахнута.

– Лучше бы это был рокер, а не такая белая сопля, – неожиданно заявил Шустров.

Воан остановился и внимательно посмотрел на лейтенанта. Шустров с готовностью извлек ноутбук из-под форменной куртки.

– Стой тут, лейтенант.

– Тут? Но что я такого сказал? Вкусы-то ведь у всех разные. А он явно слушает какой-то кефир. Такой весь белый и обезжиренный.

– Закрой варежку, малой.

Глаза Воана чуть золотились, отражая свет потолочной лампы. Он протянул руку к карманам Шустрова и безошибочно отыскал смартфон Томы Куколь. Направился с ним в комнату.

Плодовников окинул лейтенанта возмущенным взглядом:

– Сынок, да на тебя скоро мочиться начнут, если ты так и будешь стоять столбом, пока у тебя вещи подрезают!