— горизонтальное смещение взгляда в ответ на уточняющие вопросы.

Что и требовалось доказать. Не его это позиция, потому он и злится, что приходится озвучивать чужую. Значит, разбирать надо не самого Ласкина, а каждый его аргумент по отдельности, спокойно и по пунктам. Тогда станет видно, чем именно его держат.

— Юрий Дмитриевич, — медленно, подбирая слова, сказал я. — Во-первых, из моркинской больницы я никого не переманивал, кроме себя. А меня Ачиков уволил за то, что я задержался в аспирантуре на два дня, хотя у нас была научная конференция. Это по всем понятиям, если говорить на вашем языке, причина уважительная. Профессор Терновский, мой научный руководитель, сейчас в санатории и может подтвердить, что я выступал с пленарным докладом. Это раз. Во-вторых, формально ко мне перешла пока только одна Нина Илларионовна Андреева, и та переехала из Казани. Знакомая моя, поработала тут в Чукше санитаркой совсем немного. Не думаю, что отсутствие одной санитарки подорвет медицину Моркинского района и всей Республики Марий Эл.

Ласкин недовольно прищурился, но никак не прокомментировал мой выпад.

— А другие? — сказал он.

— А кто другие? Венера Эдуардовна Тумаева? Так она в Чукше, в амбулатории, работала. И вы сами прекрасно знаете, что у нее сложная ситуация с братом. Она хотела перейти работать в моркинскую больницу, некоторое время даже была на подмене, но в конце концов Ачиков ей велел вернуться в Чукшу и в райбольнице не оставил. А в Чукшу ей сейчас нельзя, пока с братом все не разрешится. Вот и поработает какое-то время в санатории. До выяснения обстоятельств, как говорится.

— А другие? — сказал он. — Фролова, например?

— Фролова? С Полиной Илларионовной мы договорились, что во время отпуска она может подрабатывать в санатории, это буквально две-три недели, не больше. Согласитесь, Юрий Дмитриевич, это ее личный заработанный отпуск, и она вправе использовать его, как пожелает.

На это Ласкину нечего было сказать, и он нехотя кивнул.

— А Александра Ивановна? — спросил он.

— Так ведь ее Ачиков решил отправить на пенсию. — Я не стал покрывать Слизня. — Она была заведующей, он ее, по сути, подсидел. А женщина в расцвете физических и профессиональных сил. Крепкий работник, да вы и сами знаете. Зачем такому человеку дома сидеть? Вот она и решила пойти поработать в санаторий. Думаю, если ее вернут заведующей в больницу, она с удовольствием уйдет, и я никаких преград чинить не стану. Только рад буду.

Ласкин промолчал, ему нечего было сказать.

— А другие? — наконец, после паузы сказал он.

— Других нету. Тайра Терентьевна разве что. Сейчас она в санатории сторожем, а будет у меня на ваннах медсестрой. Вот и все перестановки. Остальных специалистов я приглашаю из Казани и Москвы.

— А как же Самарцев? Это же хороший анестезиолог, без него как операции проводить?

— А Самарцев давно пенсионер, — сказал я. — И у него своя правда: человек вышел на пенсию, сам решает, как время проводить. Вот он и решил, что дышать в больнице вредной химией в его возрасте — лишнее. А в санатории воздух чистый, вода целебная. Работаться там ему будет намного лучше. Да и молодым специалистам пора уступить дорогу.

Ласкин на это ничего не смог сказать, но я видел, что он сильно недоволен. Прежде всего тем, что его доводы не сработали и придется придумывать новые.

— И еще есть момент, — сказал я, глядя на Юрия Дмитриевича. — Ачиков перекрыл нам воду в санаторий. Вы в курсе?

Судя по лицу, он был в курсе.

— И как вы считаете, это нормально, оставить санаторий и людей без воды?

— Ну, во-первых, — подбирая слова, сказал Ласкин, — Ачиков не обязан платить за воду для санатория. Одно дело, когда тот стоял на балансе больницы и там, кроме двух сторожей, никого не имелось. Там и платить-то было нечего. А сейчас, когда там куча народа плюс ремонт, с чего он должен?

Здесь я, конечно, был согласен с Ласкиным и ничего возразить не смог.

— Хорошо, я вас услышал, — медленно кивнув, сказал я. — Но можно ли сейчас хотя бы временно подключить санаторий на подачу воды? Счетчик поставить не проблема.

— Ну, не знаю, не знаю, — покачал головой Ласкин и опять вильнул взглядом. Ясно было, что с ним еще предстоит много работы.

Как бы то ни было, отказаться подписать документы Наиля он не посмел — видимо, понял, что я не совсем готов отпустить эту ситуацию. Когда же заглянула секретарша Танечка, Ласкин решительно сказал:

— Извините, гражданин Епиходов, но вы уже давно исчерпали свое время.

Вот, значит, как — «гражданин». Что ж, теперь окончательно понятно.

В общем, пришлось нам с Наилем уйти.

Выходил я из здания администрации, едва сдерживая гнев. Поговорили мы с Ласкиным вроде нормально, но стало понятно: позиция властей кардинально изменилась. И с этим нам предстоит что-то делать.

— Обидно, — вздохнул Наиль, — хорошо хоть документы подписал.

— Не переживай, — хлопнул я его по плечу, — и остальное преодолеем, поверь. А сейчас выбрось печальные мысли из головы, и поехали побыстрее домой. Нам предстоит рыбалка!

И мы двинулись назад в санаторий. По пути я набрал Борьке, но тот не ответил, и тогда я дозвонился до Маруси. Выяснилось, что Терновский все еще дрыхнет. Позавидовав его способности спать беспробудным сном — часов уже сколько? двенадцать? — я попросил Марусю его разбудить и собрать на рыбалку.

Когда мы подъехали к воротам санатория, время близилось к десяти, а у входа уже стоял синий «жигуленок». Возле него переминались с ноги на ногу Анатолий, Геннадий, Гришка Рыжий и Игорек — все в тулупах, пуховиках и валенках — и подставляли лица низкому декабрьскому солнцу.

Я остановил машину рядом с ними, и мы с Наилем вышли, поздоровались за руку со всеми, а Анатолий сказал:

— Сергей Николаевич! Мы тут подъехали, как уговорились, а вас нет.

— Пришлось задержаться у Ласкина в администрации, — повинился я. — А чего внутрь не зашли? Тетя Нина не пустила, что ли?

— Да зачем? — отмахнулся тот. — Нас тут Генка уже всех замучил со своими пловом да шашлыками, рассказывает в третий раз, как то ли он сам, то ли его Клавка их мариновала. В показаниях путается как Троцкий.

— Плов мариновала? — удивился я.

— Шашлыки! А что не рассказывать-то? — обиженно отозвался Геннадий. — Я их вчера поставил, думал же, что вечером поедем, а мы не поехали, так что они всю ночь в холодильнике провели, как раз дошли. Клавка моя замешивала, а я настаивал — у нее рука легкая, у меня ладонь тяжелая, а вместе как раз, — хохотнул он. — Уксус, лук, минералка с газом, перец, лаврушка — все по уму. Николаич, твоему Борису Альфредовичу будет — самое во! — И показал большой палец, потом сложил пальцы в щепотку и поцеловал их. — Му-а!

— Альбертовичу, — подсказал я.

— Альбертовичу, — поправил себя Гена. — У нас тут в Морках Альбертов мало, зато Альфредов сразу двое, потому и путаюсь.

Игорек кивнул мне без особого энтузиазма. Видимо, после нашего разговора у Фроловых на дне рождения Оли он пока не очень понимал, как со мной держаться, и потому, на всякий случай, сохранял дистанцию.

— А Борис Альбертович уже встал, не в курсе? — спросил я, оглянувшись на флигель.

— Встал твой Альбертыч, только сильно ругается, — добродушно сказал Гена. — Даже отсюда слышно.

— Ясно, — улыбнулся я. — Ну, вы пока подождите, мужики, нам с Наилем переодеться нужно.

Вещи я собрал с утра, так что сейчас просто надел утепленное белье, штаны, вязаный отцовский свитер, подаренные мне в Чукше тулуп и ушанку. В общем, отнесся к выезду серьезно.

Наиль тоже оделся тепло, но смотрелось это куда изысканнее: лыжный костюм, оранжевые солнцезащитные очки, вязанная шапка, шарф и угги.

Снасти и прочее были на Геннадии, так что мы просто собрали все, что приготовила тетя Нина, в два рюкзака плюс запасные теплые вещи.

Потом пошли искать Борьку, но на улице нарвались на Еву. Девушка приехала в норковом полушубке и сапожках, щеки ее разрумянились на утреннем морозце, и была она чудо как хороша.