Он повернул голову к Александре Ивановне.

— Я тоже не буду, — твердо сказала она. — Ачикова я беру на себя. Бумаги напишем после операции, как положено. Но, Сережа, ты должен знать, что за операцию без полномочий тебе могут предъявить превышение, незаконную медицинскую деятельность, в худшем случае — уголовное.

— Хорошо, — поморщившись, сказал я. — Беру ответственность на себя.

Полина, не дожидаясь дальнейших указаний, пошла в операционную, сказав:

— Я готовлю стол.

Николай Борисович молча направился в свою каморку — у него за анестезиологическим постом был угол, куда складывались препараты, ларингоскопы, маски. Там же он хранил термос с чаем. Через минуту анестезиолог вышел уже в стерильном халате и шапочке.

Мы с Александрой Ивановной, решившей не оставаться в стороне и в случае чего взять ответственность на себя, мылись у раковины. Она стояла рядом и долго терла руки щеткой, о чем-то напряженно думая.

— Александра Ивановна, — мягко сказал я, через эмпатический модуль поняв, что она много лет не стояла за операционным столом, из-за чего сейчас очень нервничает. — Все будет хорошо. Думайте о парне, которому мы вместе спасем жизнь. И ни о чем больше.

— Хорошо, — ответила она, положила щетку и, подняв руки, прошла к столу первой.

Перчатки она натянула сама, без помощи.

Фролова в это время, расстелив стерильное покрытие на столике, педантично разложила инструменты.

Николай Борисович встал у изголовья, подключил мониторинг, проверил венозный катетер, который еще в приемном поставила Фролова, добавил второй и налил физраствор в обе капельницы, чтобы хоть как-то восполнять объем циркулирующей крови. Потом открутил крышку ампулы и набрал шприц.

— Сережа, давай быстро, — сказал он, не глядя на меня. — У меня он не очень держится.

И ввел кетамин, следом — миорелаксант.

Парень даже не дернулся: сил у него уже не было, а мышцы через несколько секунд отпустило окончательно. Николай Борисович ловко интубировал с одной попытки — вставил трубку в трахею, чтобы аппарат дышал за пациента, — и подключил его к ИВЛ. Профессионал, что тут говорить.

На мониторе систолическое упало с семидесяти до шестидесяти. Николай Борисович молча поднял флакон выше, чтобы раствор пошел быстрее, и добавил в вену вазопрессор — препарат, который сжимает сосуды и хоть ненадолго поднимает давление. Второй рукой он уже тянулся к адреналину. Кровотечение он не замедлит, но даст мне несколько минут, пока я буду искать, откуда подтекает.

— Поехали, — скомандовал я и сделал длинный разрез брюшной стенки, от нижнего края грудины до места ниже пупка.

В состоянии этого парня скупиться на длину разреза было нельзя, потому что через маленькое окно ничего не успеешь, да и обзор сейчас важнее будущего внешнего вида. Главное, чтобы этот шрам вообще появился, потому что, если нет…

Кожа разошлась легко, под ней показалась белая линия живота, сухожильная середина без сосудов. Я прошел ее одним движением, и как только брюшина — внутренняя оболочка живота — отпустила, оттуда толчком вышла темная кровь, забрызгав моей халат, пол и ножку стола.

— Литр, — сказал Николай Борисович себе под нос, оценивая на глаз. — Может, полтора.

— Полтора, — ответил я. — Включайте отсос.

Фролова нацелила трубку отсоса в брюшную полость. Первая стерильная банка была уже с гепарином — препаратом, который не дает крови свернуться, если ее придется возвращать обратно.

Отсос забурлил, потом почти сразу захлебнулся: банка наполнилась быстрее, чем я ожидал.

— Меняю, — коротко сказала Фролова, отсоединила ее и быстро подставила вторую.

Когда первая волна крови ушла в отсос, в полости наконец стало хоть что-то видно, и я начал тампонировать живот.

— Семь, восемь, девять, — стала вслух считать Фролова.

Это она размечала салфетки.

Я пакетировал все четыре квадранта — то есть набил живот по четырем условным зонам стерильными салфетками, прижал, отступил и выждал десять секунд. Так делают, когда крови столько, что источник не виден: пакеты впитывают лужу, и потом по тому, из какого квадранта снова потекло, понимаешь, где разрыв. Потом я начал убирать пакеты по очереди.

Из верхнего правого — печень — сразу подсохло. Из нижних — сосуды малого таза — тоже сухо.

Из верхнего левого продолжало течь.

Я убрал пакет и сразу увидел источник. В своей нише лежала размозженная селезенка: капсула — ее внешняя оболочка — рваная в нескольких местах, паренхима, то есть сама ткань, расползлась в кашу. Не один разрыв, а три или четыре, переходящих один в другой. Cелезенка развалилась, давление падало.

— Селезенка, — сказал я Николаю Борисовичу. — Размозжение. Сохранять нечего. Удаляем.

Он кивнул, не поднимая головы от монитора.

— Систолика шестьдесят пять, — сказал он. — Сережа, давай.

В этот же момент дверь операционной с грохотом распахнулась. Я не стал смотреть, но по голосу понял, что это Лариса Степановна.

— Сергей Николаевич! — выдохнула она. — Это Ачиков! Требует вас немедленно! Орет, что мы все…

— Дверь закройте, — не оборачиваясь, сказал я. — Не нарушайте стерильность, у нас тут открытый живот.

Лариса Степановна сделала шаг назад за порог, но дверь не закрыла. Выставила телефон на громкую связь и из трубки пошел ор Ачикова:

— … вашу! Кто разрешил⁈ Кто санкционировал операцию⁈ У нас приказ: всех тяжелых — маршрутом в Йошкар-Олу! Кто его отменил⁈ Епиходов уволен, он не сотрудник больницы! Чемышева на пенсии! Самарцев, ты меня слышишь⁈ Это незаконный допуск к операции, самоуправство и подлог, если вы его сейчас в журнал штатным хирургом запишете! Двести восемьдесят шестая, триста двадцать седьмая — хотите сами потом следователю объяснять, кто у вас там ночью резал? Я уже звоню в Минздрав, в Росздравнадзор и в прокуратуру! Утром у вас будет проверка! Кто санкционировал⁈ Кто⁈ Да я… — Он сорвался на визг и концовку мы почти не расслышали.

Николай Борисович не поднимал головы. Он смотрел на монитор и держал руку на капельнице с физраствором, не убирая.

— Лариса Степановна, — сказал я, не оборачиваясь от стола. — Передайте Сергею Кузьмичу дословно: пациент доставлен в состоянии геморрагического шока третьей степени. Транспортировка невозможна из-за нестабильной гемодинамики и угрозы остановки кровообращения. Операция выполняется по жизненным показаниям, статья одиннадцатая ФЗ-323. Состав бригады и принятое решение будут отражены в журнале. И закройте, пожалуйста, дверь, потому что — повторяю! — у нас открытый живот!

— Сергей Николаевич, он же кричит, что мы все…

— Закройте дверь! — рявкнул я так, что даже под наркозом пациент беспокойно дернулся.

Лариса Степановна кивнула, охнула, попятилась за порог и захлопнула дверь. Из коридора крик Ачикова стал глуше, но не прекратился. Он сыпал статьями, но криво и невпопад, так что я выкинул его угрозы из головы.

И начал удалять. Вот только успел сделать лишь одно движение, чтобы выйти на селезеночную ножку, и в тот же миг монитор сменил тон: тонкий ровный писк перешел в высокий и прерывистый.

— Сережа, — сказал Николай Борисович. — Сорок. Тридцать пять. Я его теряю.

Тридцать пять систолического давления — край. Ниже этой границы кровь перестает нормально доходить до мозга. У нас оставалось десять секунд, может, пятнадцать, после чего мозг умрет, а вместе с ним…

В следующее мгновение в правом виске у меня хлестнуло острой болью, и перед глазами кровавыми кругами развернулось системное предупреждение:

Внимание! Угроза остановки кровообращения: 91%.

Критическая ситуация. Активация резервного протокола…

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Расчетное время работы: 2 минуты.

Предупреждение резко сменилось отчетливой трехмерной картинкой: передо мной появилась полупрозрачная трехмерная модель брюшной полости парня. Селезеночная ножка пульсировала красным — там продолжало лить, несмотря на пакеты. В основании петли тонкой кишки, в брыжейке, светилась желтым вторая точка — там, где Система обнаружила еще один источник, замаскированный селезеночным. Безопасные коридоры доступа к ножке и к брыжейке подсвечивались зеленым.