– Хватит! Я не сойду с тропы, пока не отомщу! Днем и ночью я буду преследовать его, как его собственный хвост… то есть тень, я разрушу все его замыслы, я под каждый его шаг подложу камень!

Хадда все стояла, протянув вверх сложенные лодочкой руки, будто ожидала, что сила упадет туда каплей меда.

– Хорошо. Держи.

Трюм поднес руку к бороде, вынул оттуда короткий белый волос и протянул Хадде.

– Носи его с собой. Он даст тебе ума, мудрости, сил, упорства… и красоты, – добавил Трюм, окинув Хадду снисходительным взглядом. – В борьбе с мужчинами одного ума тебе будет мало.

Хадда, повертев волос в руках – для нее он был толщиной с древесный побег, – обвязала его вокруг пояса.

И вдруг преобразилась. Черты лица выровнялись и пришли в соразмерность, лицо округлилось, курносый нос уменьшился, глаза раскрылись шире, а волосы, брови и ресницы так побелели, что казались заиндевелыми. Йотуны протяжно ахнули. Хадда, не сразу поняв, что с ней произошло, оглядывала себя, потом повернулась к золотой чаше – и ясно увидела свое отражение.

– Ах! Это я!

– Ты, ты! – подтвердила хохочущая лавина. – Такой красотке имя нужно получше. Зовись отныне Сванлида – Янтарная Метель!

– О Трюм! – взвизгнула Хадда. – О могучий владыка, дай я тебя поцелую!

– Нет, нет! – пробился сквозь хохот йотунов возмущенный голос Торгерд. – Не позволяй ей, конунг, я ревную!..

…Когда две девы вернулись в домик Торгерд, Хадда кинулась в угол, где было навалено множество серебряной посуды, выхватила чашу почище и стала в свете очага ловить собственное отражение. Тусклый образ расплывался, но главное сразу стало ясно: к ней вернулся широкий курносый нос и маленькие глазки – капли острым концом наружу.

– Жабьи яйца! – В досаде Хадда отшвырнула чашу. – Он что, обманул меня? Я опять прежняя!

– Нет. – Торгерд подняла чашу и поставила на полку. – Трюм не дал тебе нового облика, он показал видимость, морок, в который тебе облекаться, когда будешь делать свои дела. Но учти – на поддержание этого морока уходит сила. А он дал тебе не всю свою бороду, только маленький волосок. Рассчитывай, когда стоит тратить эту силу, а когда лучше обойтись тем, что имеешь от рождения.

– Тебе легко говорить – ты вон какая красавица! – обиженно буркнула Хадда.

Торгерд усмехнулась, и Хадда вспомнила: с каждым проходящим месяцем Торгерд будет стареть лет на пять-шесть, к осени на ее гладком лице появятся морщины, и к новому Йолю она станет дряхлой сгорбленной старухой.

– Ты научишь меня, как этим пользоваться?

Хадда и впрямь нуждалась в чужой мудрости, но своего ума хватило, чтобы это понять.

Торгерд подошла.

– Дай сюда.

Она сняла с пояса Хадды белый волос толщиной с древесный побег, сложила вдвое, переплела концы от середины, свернула в кольцо и надела на шею Хадды.

– Носи вот так. Никогда не снимай. Ты сможешь менять облик, то есть облекаться в морок, когда пожелаешь. Сможешь мгновенно переноситься в любое место. Накладывать чары и подменный облик на любую другую вещь и даже другого человека. Но главное, что я тебе советую, – обращайся к мощи Трюма, когда будешь думать, что тебе предпринять. Только тогда сила волоса будет не расходоваться, а подпитываться. Не стремись делать все своими руками – используй людей. Пойми, чего они хотят, где их выгоды совпадают с твоими, и направь их силы к себе на пользу. Сила волоска не вечна – однажды она закончится, так что не затягивай свое дело.

– Но у меня все получится? – Хадда с мольбой заглянула в продолговатые, обольстительные глаза Торгерд.

Та лишь усмехнулась и показала ей на лыжи у двери:

– Отдохнула? Пойдем, покажу тебе, как выбраться из долины.

– Но теперь ведь я смогу перенестись куда угодно!

– Не прямо отсюда. Здесь, в Трюмдалене, не действуют ничьи чары, кроме самого Трюма.

– Но твои же действуют!

На это Торгерд ответила еще одной снисходительной усмешкой.

За дверью ждал ездовой олень, запряженный в низкие санки. Торгерд правила, и стремительная езда не оставляла возможности еще поговорить. Торгерд провезла Хадду через две долины, потом высадила, снабдив все теми же лыжами и коробом с припасами, и указала путь.

Торопясь скорее применить свои новые возможности, Хадда встала на лыжи и бойко тронулась через долину на юг, к выходу в Среднюю Ограду. Стоя возле оленя, Торгерд смотрела ей вслед. В этой борьбе хюльдры и конунга многое уже предсказано, а значит, решено. Сбудется и то, и другое, как сама она сказала в избушке Исвильд перед Йолем. Хальвдан сын Асы исполнит и доброе предсказание, и злое. Вопрос лишь в том, в каком порядке. Это все и решит…[15]

На Дисаблот – первый праздник наступающей весны, – Олав сын Гудрёда, конунг Вестфольда, всегда приезжал в усадьбу Скирингссаль. Залив Лаувик, близ которого она стояла, находился на южной окраине его владений, и сюда весна приходила чуть раньше, чем к вершинам Вика[16] – огромного залива, тянувшегося к северу. Окрестности Лаувика были особенным местом. Несколько десятилетий назад датские торговые гости – от Ютландии Лаувик отделяет полтора-два морских перехода через пролив Скагеррак – по соглашению между конунгами Дании и Гудрёдом Охотником, основали здесь вик, торговое место, где сами останавливались каждое лето. Лет за двадцать-тридцать торг разросся, обстроился, получил название Каупанг, и теперь часть населения оставалась здесь круглый год, а не только на время летних поездок. Жили здесь и уроженцы Вестфольда, и свеи, и даны, и фризы. Торговцы и ремесленники заселяли ближайшую к морю полосу пологого берега – там стояли в ряд их домишки с дверями, обращенными прямо к морю, – но у конунгов Вестфольда тоже имелось здесь жилье, и более древнее. Чуть дальше от моря, на небольшой возвышенности, откуда хорошо был виден Каупанг и залив, стоял Скирингссаль – медовый зал для священных пиров, вмещавший сотни человек. Неподалеку располагалась и конунгова усадьба с тем же названием, обиталище трех-четырех поколений Инглингов. Многие из них были погребены в этом же месте: их высокие курганы смотрели сверху на залив и на новый торговый поселок.

Олав конунг приехал в Скирингссаль вместе с женой, единственным сыном – Рёгнвальдом, и с дружиной из тридцати человек, с которой совершал зимний объезд своих владений. Отсюда, из Каупанга, он должен был вернуться на север, к вершинам Вика, где стояла его главная усадьба – Сэхейм, но после того, как отметит первый весенний праздник и проведет «борозду Тора». Действо это проводилось близ буковой рощи вдоль озера, отделенного от соленых вод залива Лаувик широкой каменной перемычкой. Там, вблизи погребального поля, усеянного большими и малыми курганами, располагался старинный хёрг – груда камней, где приносились жертвы богам земли, – и огороженное священное поле величиной двенадцать на двенадцать шагов. Обязанность провести плугом три первых борозды, пробуждая замерзшую землю, лежала на конунгах, и владыки Вестфольда эту священную работу проводили здесь, на южной окраине, где земля согревалась раньше, чем в горах.

На обряд «Торовой пахоты» собирался и торговый люд из Каупанга, и бонды из окрестностей с семьями. Вечером накануне теплый покой в Скирингссале заполнили гости: Олав конунг был щедр и любил собирать вокруг себя людей, а обладание богатейшим в Северных Странах виком давало ему возможность выставлять угощение несколько дней подряд на все большие годовые праздники. Настроение у дружины и гостей было приподнятое – зима идет к концу, вот-вот земля пробудится для посева. Вестфольд славился как самый плодородный край, пашни кормили его жителей, и «Торова пахота», дающая начало новому лету, для них была поистине началом новой жизни.

И, как всегда в подобные священные дни, в теплом покое завязался разговор о предках – тех, кто создает славу любого рода и заботится о сохранении его удачи.