– Хальвдан конунг приехал к тебе, Олав конунг, чтобы познакомиться. Теперь, когда он стал взрослым и занял престол в Агдире, вы могли бы по-родственному обсудить дела с наследством вашего общего отца, Гудрёда конунга. Но даже если ты, Олав конунг, решительно не желаешь это обсуждать, вы можете условиться… о других возможных способах разрешить ваш спор. Но я не верю, что такой благородный человек, как ты, сможет напасть на брата, прибывшего к тебе с миром и с таким небольшим числом людей.
Спокойный голос Эльвира помог Олаву опомниться; при словах «напасть на брата» на лице конунга отразилось смущение.
– Я ни на кого не собираюсь нападать! – с досадой ответил он. – Я здесь, чтобы не дать напасть на меня!
– Хальвдан конунг даст тебе слово, что у него нет такого намерения.
– Я дам слово, Олав конунг.
– Тогда ты можешь сойти на берег, – позволил наконец Олав. – Но пусть твои люди остаются на корабле… Хотя бы половина… Можешь взять с собой пятерых. Остальные пусть пока подождут здесь.
– Но, Олав конунг, близится ночь. – Хальвдан показала на небо, уже потемневшее. – Ты же не заставишь моих людей зимой проводить ночь под открытым небом. Если да, то мне придется остаться с ними.
– Люди могут пройти на гостиный двор, – сказал Олав. – У меня в доме они все равно не поместятся.
Хальвдан переглянулся с Эльвиром и кивнул:
– Хорошо, пусть их проводят.
После этого Хальвдан наконец сошел на причал; с ним шли Эльвир с Фрором, Ингеберт Жар, двое телохранителей и Киран, слуга. В первых сумерках двое сыновей Гудрёда конунга смогли рассмотреть друг друга вблизи. Олаву приятно было видеть, что его брат ниже ростом и можно глядеть на него сверху вниз. Кабанья шкура на плечах Хальвдана была скреплена крупной, узорной, позолоченной застежкой. Сочетание черной грубой шкуры и блеска золота придавало их обладателю вид и роскошный, и дикий одновременно. Это все не нравилось Олаву, и лицо его не прояснилось. По пути к усадьбе братья отрывисто беседовали, обмениваясь вопросами о благополучии дома и родичей, о дороге и погоде, о намерениях праздновать Дисаблот и провести «Торовы борозды». Хальвдан сказал, что этот обряд уже совершил до отъезда. Хоть и был моложе, он лучше держал себя в руках и успешнее показывал себя человеком учтивым. Глядя на Хальвдана, трудно было представиться, как он превращается в чудовище и отращивает клыки, что не помещаются во рту.
Вспомнилась одетая в белое беловолосая Сванлида, ее желтые глаза в окружении инеисто-белых ресниц. И сам себя Олав спросил: почему я ей поверил? Откуда она взялась, куда исчезла? Не видение ли это было?
– А что это за корабль? Он, я видел, не новый?
– Нет, это «Змей» моего деда Харальда. Он строился, еще пока моя мать была маленькой девочкой, а потом еще перестраивался и чинился, – стал оживленно рассказывать Хальвдан. – Он из дуба, пояса обшивки к шпангоутам привязаны китовой щетиной, палуба и мачта из сосны. Руль тоже дубовый, закреплен сосновым корнем. «Рыба» однажды треснула, когда шли на сильном ветру, пришлось ее укрепить двумя полосами железа. Корабль хорош, днем ты увидишь, какая на нем красивая резьба. На переднем штевне голова змея, свившегося кольцом, а на заднем – хвост. Я моему деду благодарен, что оставил мне такой корабль, хоть мы с ним и никогда не видели друг друга. Может, я пока не очень хорошо с ним управляюсь, я ходил на кораблях поменьше, но когда я задумал ехать к тебе, моя мать посоветовала взять этот…
– Ты это решил после того, как одолел йотуна в облике вепря? – Олав бросил взгляд на шкуру, влажно блестевшую жестким ворсом в свете огней.
К тому времени как оба конунга стали подниматься к усадьбе, так стемнело, что им освещали дорогу факелами. Отблески играли на железе шлемов и оружия людей Олава. Темнота обнимала Хальвдана, как еще один плащ, огни факелов блестели в его глазах, играли на большой позолоченной застежке, и весь он, с его черными волосами, казался выходцем из ночного мрака, наделенным особой силой. «Он съел печень йотуна», – вспомнил Олав слова этой странной женщины, Сванлиды. И сейчас Олав снова ей поверил.
– Я расскажу тебе эту сагу… – начал Хальвдан и замялся, не зная, как намекнуть хозяину, что нехорошо держать усталых гостей на пороге.
К счастью, Олав, отойдя от тревоги, сам вспомнил про учтивость.
– Добро пожаловать, брат мой Хальвдан! – Олав указал на открытую дверь, за которой виднелось яркое пламя очага. – Садись с нами за стол! Выпьем прежде всего меду в память нашего отца и к славе всех нас!
– Буду рад быть твоим гостем, – так же любезно ответил Хальвдан. – Мы тоже порядком замерзли за целый день в море.
Войдя первым в теплый покой, Олав указал на место напротив своего, и его управитель проводил туда Хальвдана. Его приближенные из Агдира уселись по бокам: справа Эльвир Умный, а слева Хальвдан попросил сесть Браги Скальда. Старик Йоркель и Аурнир хёвдинг с неудовольствием переглянулись: почетное место, на котором всегда сидел второй после конунга человек в доме, нередко доставалось одному из них, а сегодня у них обоих эту честь отнял третий, чужак! Да еще и мальчишка, что годится одному из них в сыновья, а второму – во внуки!
– Что делает твой отец? – придержав Рёгнвальда за плечо, в досаде шепнул ему Йоркель. – Этот молодчик явиться не успел, а он уже сажает его на твое место! Впервые видит, а уже признал за своего брата!
– Но мы ведь знали, что у отца есть такой брат, – вполне равнодушно ответил Рёгнвальд. – Когда-нибудь нам ведь надо было с ним познакомиться. Или ты сомневаешься, что это и есть Хальвдан из Агдира?
– Да уж это точно он – отродье волчицы! Так и вижу его мамашу, как на него гляжу! Но сразу сажать на почетное место! Его мать – убийца! Ты мог бы спросить у отца – чем Хальвдан заслужил эту честь?
– Он мой дядя, он старше меня, ему полагается там сидеть.
– Дядя! Черный, как подземный карл! – злобно бросил Йоркель, все же не решаясь открыто спорить с решением конунга.
– Как сын рабыни! – так же презрительно добавил Аурнир хёвдинг. – Ты гляди, он себя еще покажет. Какие тролли принесли сюда этого Браги Скальда! Если бы не он, с этим чернявым было бы уже покончено! У него оказалось всего тридцать человек, а у нас тут пара сотен! Если бы этот бренчатель струн не влез не в свое дело, уже никакого Хальвдана не было бы!
– Расшипелся, как змей! – оборвал его Ульфар ярл, который в отсутствие конунга присматривал за порядком в Каупанге. – Ты хочешь, Аурнир, чтобы в Каупанге случилась битва? А если бы вик сгорел дотла? Тебе все равно, ты уедешь с конунгом в Сэхейм, а я бы остался здесь на пожарище?
– А как тебе понравится, если этот юнец потребует Каупанг себе?
– Это дело конунга – как делить свою добро, – ответил Ульфар, хотя эта мысль явно его смутила.
– Лучше бы ему не приходилось ничего делить!
Йоркель и Аурнир, когда прошло первое изумление от событий этого вечера, все яснее стали осознавать: в Скирингссаль явилась некая сила, которая все изменит для Вестфольда и его правящего рода. Их конунг потеряет часть владений, а они сами – долю влияния, да и доходов с собираемой Олавом дани. Неудивительно, что оба знатных мужа смотрели на черноволосого юнца, принесшего им эти беды, как на захватчика, да еще такого, который никак не имеет права на свои приобретения! Особенно негодовал Йоркель. Дожив почти до шестидесяти, он был крепок и не собирался умирать. Случись Олаву умереть первым, престол занял бы Рёгнвальд. Тогда Йоркель имел бы немалые надежды стать истинным правителем Вестфольда и Гренданда при своем воспитаннике – человеке довольно вялом и больше всего любящем покой и удобства.
Хальвдан сын Асы был вовсе не таким, и это опытный глаз видел сразу. Сидя напротив, два сына покойного Гудрёда Охотника выглядели противоположностью во всем, как ночь и день: один молодой, другой зрелый, один худощавый и жилистый, другой полноватый. Олав двигался неторопливо и величаво, только мешала ему хромота, а Хальвдан был по-юношески ловок и порывист. За свою внешность Олав конунг с юности носил прозвище Альв из Гейрстадира (по названию одной из конунговых усадеб), а Хальвдан перед ним и правда напоминал смуглого карла из подземного мира Свартальвхейм. Однако, хоть он и не был красавцем, его выразительная внешность, живой блеск синевато-серых глаз цепляли и не отпускали взгляд. Его водворение на месте второго конунга Вестфольда означало крушение надежд для честолюбивых приближенных Олава, и они поняли это задолго до того, как первый совместный пир братьев подошел к концу.
