Жаба сердито надулась. Новоиспеченный муженек растерянно переводил взгляд с нее на меня.

– Я буду делать так, как мать скажет, – заявил он.

– Это раньше так было, – парировала я. – А теперь будешь жену слушать. А то ишь, сыночка-корзиночка.

Жаба раздулась так, что, казалось, вот-вот лопнет. А потом схватила меня, как в прошлый раз, и потащила к воде.

– Эй! – возмущалась я, пока она плыла. – Ты чего?!

Свекровь выгрузила меня на лист водяной лилии. Огромный, плоский, с загнутыми краями. Я шлепнулась на него, поскользнулась, едва не скатилась в воду. Уцепилась за край.

– Зачем ты меня сюда приперла?! – закричала я.

– Чтобы ты не сбежала, пока мы на мух охотимся, – невозмутимо ответила жаба.

И уплыла к берегу. Вскоре скрылась вместе с сыном в камышах – видимо, там мухи пожирнее.

Я уселась на лист, поджав ноги. Мутная речная вода шла пузырями, под листом что-то шевелилось.

Во дела!

Глава 3

Ночь была лунная. Свет заливал речку так, что я видела каждый листик ряски и каждую трещинку на моем ненадежном суденышке. До берега было метра два. Всего-то. Для человека – ерунда. Для меня – ого-го. Увы, я не умела плавать. Разве что в тазике барахталась, когда Васка устраивала мне помывку.

А может, плавание – врожденный инстинкт у фей? Как у рыб?

Я решила проверить. Легла на пузо и осторожно подползла к краю ногами вперед. Они коснулись воды. Следом погрузилось туловище. И я сразу пошла ко дну.

Вода хлынула в нос, в рот, в уши. Я отчаянно замахала руками, забила ногами – бесполезно. Утягивало вниз. Ухватившись за лист, я выкарабкалась обратно, отплевываясь и кашляя.

М-да! Только платье промочила и сама намокла до кончиков волос. Сидела теперь мерзла. Вода была темной и пахла чем-то тухлым. Под листом продолжалось шевеление. Надеюсь, это просто рыба…

Вскоре ко мне подплыл жаб. Вынырнул у самого края и выложил на лист горсть дохлых мух.

– Милый, – скривилась я, – ты дурак?

Муженек замер.

– Я такое не ем. Принеси мне нормальной еды.

– Какой?..

– Ну, орехов там, ягод хотя бы.

Он развернулся и уплыл. Вернулся через полчаса, держа в лапах сверток из листа подорожника. Внутри – орехи и горсть ежевики. Я их радостно слопала. Орехи были свежие, ягоды – спелые. Не торт, конечно, но сойдет.

– Кстати, – сказала я с набитым ртом. – Я Тыковка. А тебя-то как звать?

– Никак.

– Как это?

– Мать меня зовет «сын».

– Так дело не пойдет. Не называть же мне мужа просто Жаб. Будешь Аркадием.

Жаб моргнул. Потом еще раз. Похоже, он не до конца понимал, что происходит.

– Аркадий, – повторил он. – Красиво.

– И с твоей мамой мы жить не будем, – обозначила я. – Нам нужно отдельное жилье.

– Как это – без мамы? – ужаснулся он.

– А вот так. Ты теперь женатый жаб Аркадий. Построй мне домик на берегу. Хоть из травы. И подальше от места обитания мамаши. Понял?

– Но мама…

– Или между нами все кончено.

– Уже плыву строить!

Умчался он так быстро, что аж брызги полетели. На берегу ускакал куда-то в камыши – наверное, искать подходящее место. А ничего, слушается. Вернется – велю меня в новый дом отсюда переселить. Не собираюсь сидеть тут как в водной тюрьме.

Я зябко поежилась. Ночь-то не теплая. У меня ни одеяла, ни хотя бы носка. Все мокрое, холодное. Хорошо хоть, не дует.

Задрав голову, я принялась от безделья разглядывать звезды. Яркие, близкие, как рассыпанные по черному бархату жемчужины. Вдалеке ухнула сова. Или филин. Я не разбираюсь. Но звук мне не понравился. Сова с ее молчаливым полетом и острыми когтями – это вам не жаба. Утащит меня к себе в дупло, я же как на ладони сижу…

И тут я увидела на берегу свекруху. Она была какая-то ну очень зеленая, будто от злости, и не сводила с меня своих выпученных глаз. Раздувалась, как бешеная.

– Эй, – крикнула я. – Чего уставилась?

Она прыгнула в воду. Под листом мелькнул ее темный силуэт. Я на всякий случай отползла к центру, подальше от края. Мое суденышко содрогнулось.

Хрусть.

Да эта гадина оборвала стебель!

Лист качнулся, развернулся и медленно, но неумолимо поплыл по течению.

– Ты что творишь?! – заорала я дурниной.

Жаба вынырнула перед листом, квакнув:

– Я ничего. Это несчастный случай.

И добавила, зло сверкнув глазами:

– Такая невестка мне не нужна!

Лист подхватило и понесло прочь от жабьего семейства – вниз по течению, в темноту. Я легла плашмя, вцепившись в скользкую поверхность. Вода перехлестывала через края. Течение крутило, вертело, подбрасывало на волнах.

– Спасите! – завопила я что было мочи. – Кто-нибудь!

Над головой что-то зажужжало. Я подняла голову. Мотыль! Кружил над листом, хлопая крыльями.

– Тыковка? – прожужжал он. – Ты что тут делаешь?

– Пытаюсь не потонуть! Помоги!

– Я мигом!

И улетел. Только его и видела. Впрочем, что может мотылек? Подхватит меня лапками и унесет, как орел – ягненка? Он же размером с мою голову.

Лист несло, речка сужалась, течение ускорялось. Дальше темнели крутой поворот и камни. Опасно! Я вытащила из платья поясок – тонкую ленту, которая до этого держала наряд на талии. Просунула руку в прорезь листа и приладила один конец к черешку, а второй завязала петлей. Что дальше? Закинуть бы на береговой камыш. Но они так быстро мелькают…

Послышалось кряканье. Позади меня, широко взмахивая крыльями, летел дикий селезень. А рядом с его головой отчаянно жужжал Мотыль, тыча усиками в мою сторону.

– Сюда! Сюда! – пищал он. – Вон она, на листе!

Селезень спланировал ниже. Не растерявшись, я раскрутила поясок и накинула петлю на его клюв. Вау, с первого раза получилось! Селезень дернулся, но полетел вперед, вытянув шею.

Лист вздрогнул и пошел за ним на буксире.

– Давай к берегу! – скомандовала я. – К берегу, говорю!

Селезень послушно повернул. Мотыль летел рядом, подбадривая то меня, то его. Через минуту лист с шорохом выехал на берег. Я соскочила, упала на колени и расцеловала землю. Пахла она гнилью и мокрой травой. Но в тот момент это был лучший аромат в моей жизни.

– Спасибо, – выдохнула я, снимая поясок с клюва селезня. – Огромное спасибо.

– Пожалуйста, – крякнул он. – Ты прелесть какая хорошенькая. Хоть и совсем не похожа на утку.

А вокруг собрались как раз таки утки. Кучно так, переваливаясь с боку на бок. Крякали, разглядывали меня.

– Кто такая? – осведомилась одна.

– Что тут делаешь? – поддержала вторая.

– Я бездомная фея, – сказала я очень жалобно. – Может, вы меня возьмете к себе?

– Давайте возьмем, – попросил селезень.

Утки собрались в кружок и зашушукались. До меня долетали обрывки фраз. Наконец они разгруппировались.

– Нет, – отрезала самая важная с виду утка. – Ты нам не нравишься.

– У тебя нет крыльев, – подхватила другая. – Жалко смотреть!

– Ноги и руки. Фи… Совсем как у человека. Некрасиво!

– Но… – вякнул мой селезень.

– Замолчи, – шикнули на него. – Ты притащил ее сюда, ты и неси ответственность.

– Я? – Селезень попятился. – Ну, я… м-м-м… у меня миграция намечается…

– Что? – хором спросили утки.

– Перелет. Ну, на юг. Совсем скоро. Мне не до гостей.

Он потоптался, повертел головой и вдруг заявил:

– И вообще, присмотрелся я. Она вправду безобразная. Ноги, руки, ни перьев, ни клюва. И хвоста нет. Какая же это прелестность? Пусть идет куда хочет.

Утки одобрительно закрякали. Селезень, гордо переваливаясь, зашагал к воде. Стая потянулась за ним. Через минуту я осталась на берегу одна. Только Мотыль все еще кружил надо мной.

– Вот же снобы пернатые, – пробормотала я.

Нашли безобразную! Да я лапочка. Точно знаю.

– Ох… – Мотыль опустился мне на плечо. – Ты как?

– Нормально. Спасибо, что помог. Я из дома сбежала.

– И куда пойдешь?