Приманку свалили на дальнем краю перекрытия под самым обвалом. Верёвку от расшатанного камня протянули через улицу в проём дома напротив, чуть дальше ловушки, и уложили петлёй у стены. Там мы с Наей и притаились. Ждать я умел, новая работа приучила.

Костёр разводить не стали, чтобы дымом не выдать засаду. Сидели в холодном проёме и ели шоколадные батончики. Свою долю эльфийка проглотила мгновенно и выразительно посмотрела на мою.

— Это неприкосновенный запас, — предупредил я, имея в виду остальное.

— Понятно, — согласилась она и продолжила смотреть.

— Что тут вообще едят? — я убрал оставшиеся батончики подальше во внутренний карман. Раз мы тут охотимся, можем накормить эльфийку свежей дичью, если та вообще съедобна. — Точнее, кого?

— Грызней не едят, — сказано было так, будто это знал каждый ребёнок. — Плевуна тоже нельзя, кислота в нём везде. Вот ломаря можно, если долго варить, но только заднюю часть и мякоть сбоку от хребта. Под самой бронёй не бери, горчит.

— «Долго» это сколько? — я прикинул, когда мы сядем ужинать.

— Пока не перестанет быть подошвой, — она отвернулась, считая разговор о кухне Загранья законченным.

В принципе, почему бы и не засунуть ломаря в котелок, но сначала нужно уговорить его туда лечь.

Ломарь пришёл ещё засветло. Сначала посыпались камни, потом заскрипела кладка на повороте, и на улицу вышел зверь.

Вблизи он оказался ещё шире, чем сверху. Передние лапы тяжёлые и длинные, задние короче, голова низко. Зверь шёл по следу отрубленной ноги плевуна, будто по нитке, и я уже прикидывал, где мой противник окажется через два шага.

Ломарь остановился за пять шагов до ловушки и повёл головой не к ноге, а к моей верёвке. Похоже, его насторожил свежий человеческий след поперёк улицы. Дальше он сделал то, чего я от него не ждал. Монстр свернул к разрушенному дому слева, чтобы обойти улицу через развалины и выйти к приманке сбоку, минуя и верёвку, и обвал.

Умный, зараза!

Из-за стены доносились только скрежет и треск, тварь пёрла через развалины, как танк через кусты. Выйдет с той стороны, где обвал уже не достанет, и верёвка окажется бесполезной. Я успел сказать себе «плохо», потом «ладно» и повернулся к Нае.

— Коротко примани его и сразу беги за стену! — я указал Нае на дальний край перекрытия.

Эльфийка кивнула и шагнула из укрытия к приманке. Не знаю, что она сделала, зато прекрасно слышал оборвавшийся скрежет в развалинах. Через миг ломарь развернулся и пошёл обратно к нам, тепло хранительницы привлекало его больше отрубленной ноги.

Стену он запросто вынес плечом в двух десятках шагов от прежнего пролома. Ная быстро скрылась в нашем проёме, а я вышел на улицу у дальнего края ловушки с фонарём и топориком. Теперь ломарь разгонялся прямо на меня, и намеченный отход за стену вдруг показался слишком длинным.

Я замешкался и слишком поздно прыгнул к укрытию. Бронированное плечо задело меня вскользь, будто на полном ходу чиркнул борт машины.

Меня развернуло и швырнуло на стену у нашего проёма. Воздух вышибло из лёгких, и первым делом, ещё на камнях, я ощупал бок. Месяц назад такой удар переломал бы мне все рёбра, а сейчас под курткой всё осталось на месте и только гудело. Кожа третьего уровня спасла мне жизнь, осталось лишь заново научиться дышать.

Ломарь по инерции пролетел мимо. Передними лапами он уже ступил на камень за ловушкой, когда доски под задними с сухим треском проломились. Зверь скрёб по мостовой и пытался вытащить провалившийся зад. Брюхо застряло на кромке, а голова и шея оставались над улицей.

Я выпустил фонарь из руки, нашарил рядом петлю верёвки и дёрнул её на себя, не вставая, всем весом. Камень наверху поддался, кладка поехала вниз, и груда обломков накрыла зверю спину и задние ноги. Он ревел и рвался так, что на секунду мне показалось, вырвется, но камни лежали на нём всей тяжестью, и он не смог подняться.

Пришлось вставать. Я подошёл сбоку, держась подальше от передних лап. Ломарь задрал голову, пытаясь оттолкнуться от мостовой, и я ударил топориком под нижнюю челюсть, потом ещё дважды в ту же рану. Успокоился он не сразу, и я стоял над ним с оружием наготове, пока зверь не перестал шевелиться совсем.

Потом сел прямо на дорогу. Дышалось уже нормально, только бок горел, и сильно тряслись руки. Ная вышла из-за стены, посмотрела на тушу, на обвал, потом на меня.

— Ты ждал слишком долго, — заметила она без всякого выражения.

— Знаю, — потрогал бок и зашипел. — Больше не буду.

— Будешь, — она присела рядом и провела ладонью вдоль рёбер, не касаясь. — Целые! Синяк получится с тарелку.

Монеты собрались на камне под мордой ломаря, тринадцать золотых кругляшей. Пересчитал их дважды, потому что после такого удара не очень-то доверял себе. К двадцати одной с грызней они легли как родные, и в кармане заметно потяжелело.

Тушу мы, конечно, не унесли бы и вдвоём, да и незачем, я просто хотел сберечь оставшиеся припасы и накормить Наю. Мяса для этого хватало с избытком, нужно было только добраться до съедобных частей.

— Показывай, откуда резать, — я поднял топорик, приглядываясь к туше.

Сначала отмыл топорик от слизи плевуна, вылив на него полфляги воды. Мы отгребли обломки от одного бока и задней ноги. Резал я, эльфийка показывала, что брать. Отделил два больших куска с ноги и длинную мышцу сбоку от хребта, подальше от бронированных пластин. Мясо оказалось тёмным, плотным и тяжёлым, и в большой упаковочный мешок, в котором прежде лежали пачки лапши, влезло столько, сколько я готов был нести до дома с гудящим боком. Прочее пусть достаётся тем, кто придёт сюда ночью.

— Надолго хватит, — прикинула Ная, взвешивая мешок на руке.

— Осталось сварить его, — закинул мешок на плечо.

Дом встретил нас тишиной. Щит у запасного выхода стоял на месте, вещи лежали, как мы их оставили. Занялись хозяйством, и в этот раз я даже был этому рад. Протёр фонарь, отмыл топорик и подточил на камне, за день он изрядно зазубрился.

Куртка и носки отправились проветриваться на верёвку, и Ная тут же отодвинулась подальше, сделав вид, будто дело в сквозняке. Мой бок она осмотрела при свете фонаря, поводила над ним ладонями, и жар в рёбрах немного улёгся. Лечила она по-прежнему неумело, зато старательно. Синяк, впрочем, никуда не делся и обещал цвести ещё долго. Воду профильтровали, прокипятили, налили во все пустые ёмкости.

Ужинали лапшой в дальней комнате. Ная сидела рядом и дула на полную ложку. Я привалился к стене, вытянул ноги и поставил кружку так, чтобы не тянуться за ней больным боком. Есть горячее и никуда не торопиться было удивительно приятно. Утром этот подвал казался норой, а сейчас я уже думал, куда бы пристроить полку.

— Тут чище, чем у тебя, — тихо улыбнулась эльфийка. — У тебя пыль под диваном с прошлого года, а тут просто камень.

А вот варить ломаря дома я не стал. Мешок сырого мяса ночной гость, конечно, учует и так, но мясной дух с дымом разойдётся по всему кварталу. Для готовки нашли место за три двора от нас, в стороне и от цистерны, и от дороги к переходу.

В полуразрушенном доме уцелела каменная печь с закопчённым устьем. От нашего убежища это место отделяли несколько глухих стен.

На топливо наломали сухих досок из рухнувшей перегородки.

Печь затопили, пока не начало темнеть. Дым потянуло вверх через остатки трубы. Первый кусок ушёл в котелок, а мешок с остальным я пристроил рядом в холодной нише за печью, подвесив на проволоке повыше от пола и прикрыв вход обломком. Метку Ная ставить не стала.

— Из дома я её не услышу, — предупредила она сразу. — Слишком далеко.

— Ну и ладно, — приладил у входа верёвку с железкой и положил на обломок приметный камешек. Сдвинут — будем знать. — Лучше остаться без мяса, чем привести кого-нибудь к дому.

— Долго ещё? — спросил я через час, заглядывая в котелок.

— Долго! — она даже не обернулась. — Не заглядывай, от этого мясо быстрее не сварится.

К нашему уходу мясо наконец стало мягче. Мы съели его прямо у печи, разрезав на небольшие куски. Нае досталась большая часть, и она осталась довольна, хотя жевать всё равно пришлось долго. Котелок я сполоснул и убрал в рюкзак, угли залил водой, убедился, что они погасли, и мы отправились к переходу.