Я опускаю взгляд на свою ложку и понимаю, что фасоль с беконом, которые обычно кажутся мне особенно вкусными после целого дня голодания, падают в мой желудок как комок глины. Глаза монахинь и лица, направленные на меня, оказываются выжженными на дне моего сознании, хотя меня беспокоят не столько их скептические и тревожные взгляды, сколько разговоры. Много лет я слышала разговоры монахинь о том, как им жаль, что это не Анабекха родилась с королевским даром. К этому я привыкла. Но сегодня некоторые из направленных на меня взглядов были полны благоговения и надежды. И теперь они будут меня преследовать. Ведь как назло, именно сегодня, после всего, через что я прошла, готовясь к грядущему событию, я уснула во время бдения, и мне снился мужчина, который держал меня за руки. Монахини Нин-Анны не могут даже допустить в свою голову мысль о каком-то мужчине, а я думала об этом целых несколько минут после пробуждения.

«Я не подведу, – обещаю я себе и всем им. – Больше никто не умрет той смертью, которая постигла мою семью».

После ужина я иду в свою комнату и надеваю свою самую лучшую белую блузку и серо-голубую юбку, а затем возвращаюсь в часовню. Матушка Уна ждет меня перед алтарем, держа в руках нож с лезвием из слоновой кости. Когда я вижу его бледный блеск, мое сердце начинает колотиться сильнее от страха и нетерпения одновременно.

– Когда я была моложе тебя, – говорит матушка Уна. – Я видела, как одна девочка зашла в заросли терновника. Шипы будто расступились перед ней, пропуская вперед, но едва она оказалась внутри, как решила вернуться. Тогда шипы мгновенно сомкнулись, и она, крича от боли, умерла у меня на глазах.

Я слышала эту историю уже сотню раз. Сначала слова матушки Уны вызывали у меня мурашки, а мысли об острых шипах, пронзающих мое тело, не давали спать по ночам. Но сегодня вместе с мурашками я чувствую еще и вспышку негодования. Почему она не может поверить в то, что я запомнила ее историю?

– Я все это знаю, преподобная мать, – говорю я. – Я не стану колебаться и не поверну назад. Я не остановлюсь ни перед чем, пока Рувен не умрет от моих рук. Клянусь.

Матушка Уна кивает, и на ее лице появляется строгое удовлетворение. Другая монахиня подходит ко мне с кожаными ножнами в руках, а матушка Уна сама опускается на колени, чтобы пристегнуть их к моей ноге.

Затем в сопровождении Анабекхи и сестры Зенуван я направляюсь на встречу к колдуну, который заставил наших богов замолчать.

Когда мы были здесь вчера с сестрой Зенуван, на площади перед дворцом гремел практически карнавал, а сейчас она во тьме и освещена лишь светом нескольких газовых фонарей, стоящих по ее периметру. Большинство торговцев уже покинули площадь, а те немногие, что остались, поспешно собирают свои вещи. Никому не нравится находиться рядом с терновником после наступления темноты. Ходят слухи, что с заходом солнца кустарник начинает петь, заманивая людей на верную смерть.

Несмотря на то что жители Рунахии забыли о своей любви к королевской семье, начали забывать о вере в богов и превратили колдовство Рувена в достопримечательность для туристов, они все еще уважают опасность терновника.

Я выхожу на площадь и не слышу никакой песни. Только тихий свист вечернего ветерка, ворошащего старые газеты, и шум от перекатывающегося по булыжникам мусора. Прямо передо мной – терновник. Он словно гора, сотканная из теней, возвышается над огромной железной оградой, которая возведена вокруг него, чтобы помешать таким девушкам, как я, идти на смерть. Ускоряя шаг, я направляюсь к огромным железным воротам с висящим на них замком. Несмотря на мурашки, бегущие по моим рукам, я хватаюсь за металлические прутья и чувствую, как железо холодит мои пальцы.

«Сейчас!» – думаю я.

Я определенно готова к тому, что собираюсь сделать, но чувствую странное желание зарыдать. Этот порыв одновременно тошнотворный и восторженный.

Я оглядываюсь, когда чья-то рука касается моего плеча, и вижу, как озабочено, сведя брови вместе, на меня смотрит Анабекха.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, в кои-то веки встречаясь с ней взглядом и не желая при этом спорить.

Я собираюсь сделать то, чего не сможет она, и, когда я, наконец, закончу свою миссию, мы станем сестрами. Равными. Никто и никогда больше не будет сравнивать нас.

Я стану тебя достойна, и ты будешь мной гордиться.

– Уверена, что у Рувена не будет против тебя ни единого шанса, – говорит Анабекха.

– Просто помни, – напутствует сестра Зенуван, – если ты поймешь, что он настороже и собирается нанести удар ножом, ты всегда можешь очаровать его, как святая Одинакха когда-то очаровала земоринского генерала.

Навеянные ее словами воспоминания о моем сне – о голых руках, прикасающихся к моим, – вызывают у меня дрожь, и мое лицо немедленно вспыхивает румянцем.

– Нет, я не смогу, – выпаливаю я.

– Почему нет? – усмехается сестра Зенуван. – Я уверена, что ты такая же хорошенькая.

– Одинакха была святой Зумариэла, – бормочу я.

Соблазнить генерала, вторгшегося в наше королевство, чтобы убить его во сне, – идеальный способ послужить богу любви и войны, но это противоречит тому, что свято для богини, которая чтит свежесть капель росы, весну и девственниц.

– Я собираюсь стать монахиней Нин-Анны, – напоминаю я сестре Зенуван.

Наша богиня смирится с тем, что я убью Рувена, по той же самой причине, по которой она позволяет своим монахиням ампутировать пораженные гангреной конечности, но она никогда не смирится с бесчестием.

– Тогда у тебя еще больше причин наслаждаться жизнью, пока есть возможность, – улыбка Зенуван становится шире.

Внезапно нас окликает мужчина, вышедший на середину площади.

– Эй, там! Что вы там делаете?

Нас заметили.

И уже скоро кто-нибудь попытается нас остановить.

– Иди! – говорит сестра Зенуван. – Сейчас.

– Помогите мне подняться, – говорю я, и Анабекха вместе с сестрой Зенуван опускаются на колени и сцепляют руки, создавая опору для моих ног.

Я наступаю на их ладони и в дикой спешке вскарабкиваюсь на ворота. Какое-то мгновение, хватая ртом воздух, я балансирую на их верхушке, а затем…

Я перекидываю ноги, не обращая внимания на шипы, цепляющиеся и рвущие мою юбку, и падаю вниз. В темноту терновника.

Уже на полпути к замку я едва не лишаюсь рассудка. Я не знаю, как долго я, шаг за шагом, бреду сквозь густую, заросшую терновником тьму, но он давит на меня со всех сторон, будто став клеткой, подогнанной под мое тело. Колючие ветки скользят по моим волосам, не запутываясь в них, но царапая кожу головы, а когда я протягиваю руки вперед, призрачные шипы лезут в мои рукава. Они не портят ткань, но прокалывают кожу и пускают кровь. С каждым моим шагом терновник будто бы бесшумно расступается передо мной, оставляя двухдюймовое пространство между своими шипами и моим лицом. А позади меня снова смыкается, темный и плотный, как смерть. Сквозь это переплетение колючек не пробивается ни один лучик лунного света, и я знаю, что не сошла с красно-золотистой мозаичной дорожки только благодаря моей маленькой масляной лампе. Ее тусклый и мерцающий свет делает шипы еще острее и придает их движениям сверхъестественную таинственность. Ветви терновника пугают меня своей необъятностью, будто я направляюсь не в центр, полный шипов и тьмы, а пытаюсь выбраться из него наружу. Будто я стою на мелководье огромного океана, и в любой момент может начаться шторм.

А самое страшное, что терновник что-то шепчет мне. Его шепот заставляет мой желудок скручиваться от страха, и по моей спине ползут мурашки. Сначала я подумала, что это просто ветер, просачивающийся сквозь колючки, но с каждым шагом я все больше убеждаюсь в том, что это шепот терновника. Только я не знаю, шепчет ли он что-то сам себе или обращается ко мне. Я слышала истории о том, как терновник поет завораживающие песни. И по мере того как я все глубже погружаюсь в его дебри, мне хочется, чтобы это было правдой. Ведь тогда это уже будет не просто терновник, а сущность, которая чего-то хочет или желает. Тогда я могла бы бросить ему вызов и сорвать его планы.