В последний момент на нее опять попробовал навалиться тот цепной пес на улучшенном «Моране», но не было в этом времени тех, кто мог бы ее остановить. Корона продолжила лететь вперед, просто уходя от коротких очередей — она чувствовала, что ее не сумеют достать, и пользовалась этим. Если так пойдет и дальше, то этот прорыв через всю вражескую эскадрилью войдет в историю… Корона хихикнула, а потом ей пришлось резко бросать «Фоккер» вправо. Пес Старика все-таки чуть не подловил ее, еще и очередные два самолета подобрались снизу.

— Ладно, вы хотите по-плохому, будем по-плохому!

Девушка поставила в пулемет новую ленту, а потом снова взялась за тех, кто пытался ее убить. Двое из них были ничего, пес был почти хорош, но она разогнала их всех, прошлась длинной очередью по всему строю практически добравшихся до дирижаблей англичан. А ведь тех, кого не задели летящие во все стороны пулеметные пули, осталось уже меньше трети… Девушка сначала улыбнулась, а потом оскалилась, когда оказалось, что первый «Цеппелин» был уже совсем рядом. Он выплыл из-за начавших собираться вечерних облаков словно огромный кит, а Старик… Корона была готова подбить его, если тот выпустит ракеты и судьба дирижабля будет предопределена, но тот опять выбрал жизнь.

Ушел вверх, а потом спрятался от нее за махиной «Цеппелина». Кажется, на мостике мелькнула фигура Штрассера, взявшегося лично командовать этой атакой, но Корона уже не смотрела. Оставив остальных британцев на Иммельмана, она скользнула вслед за Стариком: взлетела над дирижаблем, словно на горку взобралась, а потом прямо из верхней точки поразила своего врага пулеметной очередью. Та прошлась точно посередине его «Хэвилленда», но тот, словно почуяв смерть, решил отомстить напоследок. И выпустил ракеты.

— Сколько же их…

Корона была на самом деле удивлена: в новых подвесках их засунули по четыре штуки на крыло, еще и летели они быстрее, чем раньше — возможно, достанься ей самой такой залп в лоб, и даже она бы не успела увернуться. Но Старик предпочел выпустить их в дирижабли. Шесть ударили в ближайший, две пролетели чуть выше и… достали еще один.

— Как же ты меня бесишь! — Корона смотрела, как превращаются в огненные пятна две огромные летающие машины. Машины, что должны были поставить Лондон на колени.

Утешало только одно: и так пострадавший самолет Старика от этих подрывов начало бросать из стороны в сторону, тот еще больше потерял скорость, и она приготовилась его добить, когда вспыхнул дирижабль прямо под ней. Мелькнула мысль, что это остальные британцы вышли на дистанцию запуска, но нет… Иммельман и Бёльке смогли их сдержать. Тогда?.. В памяти, как это иногда бывает, прокрутились последние события, и на этот раз девушка увидела то, что пропустила в первый раз. Черная точка, что отделилась от самолета Старика, когда тот пролетал над головным дирижаблем.

Он опять сбросил зажигательную гранату, как тогда под Вильно. Причем с задержкой! И заманил ее прямо под этот взрыв! Вот же сволочь! «Фоккер» почти перестал слушаться руля, внутри что-то затрещало, но Корона все-таки смогла удержать его на лету и даже посадить. Что ж, о возвращении и быстрой награде придется забыть. Впрочем, после небольшого плена ее подвиг станут ценить только еще сильнее. Совершенно не волнуясь о том, как она выглядит со стороны, девушка выбралась из самолета и задрала голову, глядя на окончание боя за Лондон.

Где-то вдали шел на посадку «Ди Эйч» Старика — значит, хоть ему и досталось, этот гад все равно выжил. Еще один «Цеппелин» подожгли британские пилоты. Впрочем, победа по очкам была за ней. Да, ее заставили сесть, да, они потеряли половину авиакрыла, да, британцы лишили их отряд Штрассера и четырех дирижаблей, но… Остальные заходили на цель, и с каждым мгновением Лондон погружался в грохот взрывов и хаос разгорающегося пламени. И это было красиво.

— Ты… — знакомый хриплый голос ввинтился в уши Короны.

— Немец? — удивилась она. — Ты тоже тут?

— Ты бомбила город.

— Война, — девушка пожала плечами.

— Я видел, как ваши бомбы убивали людей. Твои бомбы…

— Я сражалась с военными, потери среди мирных — случайность.

— То есть горящий Лондон — случайность? — Немец обвел рукой поднимающееся над городом зарево.

И Корона только сейчас разглядела зажатый в его руке пистолет. На земле ее зрение становилось не таким острым, как в небе.

— Что ты задумал?

— Я… — Немец до этого смотрел в землю, но тут поднял голову. — Я ведь знаю, что это не должно было так закончиться. Сколько из этих смертей именно на твоей совести?

— Умерли здесь, но сколько спасется, когда Германия победит? — Корона ответила зло. Она вспомнила, как Немец в будущем любил болтать, но никогда ничего не делал. Бояться такого для той, кем она стала, смешно.

— Хорошее оправдание, — вот и сейчас он снова опустил голову. — К слову о нем… Тебя ведь тоже оправдают, отпустят, и ты снова полетишь, снова будешь убивать.

— Как Старик.

— Старик защищался. Что под Вильно, что тут. Вот если бы не он, то жертв было бы гораздо больше.

— Ну так иди к нему! Чего ты тогда тратишь время на такую ужасную меня. Или если у тебя все-таки есть смелость, то арестовывай. Принеси хоть какую-то пользу.

— Арестовывать нет смысла. Ты меня не слушала? — Немец снова поднял голову, а вместе с ней и пистолет.

— Ты не посмеешь.

— Иногда нам приходится отвечать за то, что мы совершили. Ты ответишь за свои поступки, — Немец нажал на спуск. — Я — за свои.

Он засунул пистолет за пояс, прошел мимо замершего на земле тела и медленно двинулся в сторону порта. Лондон горел, а ему нужно было вернуться домой.

За дверью Керенский хвастался полученным из Лондона письмом. Его человек смог выйти на контакт с англичанами, деталей еще не было, но с новыми возможностями Александр Федорович не сомневался, что добьется очень многого. Приглашенные им в гости несколько депутатов, которые раньше держались Гучкова и Родзянко, согласно кивали на его речь. В Петрограде рождалась новая сила, но не все были с этим согласны.

Молодой парень, в котором Немец легко бы узнал кучера Керенского, а Крылов — того самого парня, с которым во сне разговаривал его дед, тряхнул головой.

— Он про такое не рассказывал… Не должно такого быть. А значит…

Пока в комнате наверху продолжали планировать новое великое будущее, он сходил на конюшню. Из-под старой доски вытащил пистолет, который ему подарил его учитель. Оружие, которое он никогда не видел даже через двадцать лет после его смерти.

— Макаров, все-таки пришло твое время, — он провел рукой по тяжелой рукояти, а потом пошел наверх.

Хлопок двери, выстрелы, крики. Небольшая пауза, как это бывает, если испортившийся от времени патрон не вылетает из ствола, а потом… Снова хлопки, и тишина. Молодой человек вышел из дома, а потом сам пошел в сторону ближайшего жандарма. Если учитель был прав, то сидеть ему придется совсем недолго. А впрочем, он никогда не ошибался.

После Лондона я прекратил летать. Пули Короны перебили кости в ногах, и я только чудом посадил самолет. Потом был почти год лечения и восстановления, после которого я даже вернулся в армию, но… Как оказалось, мои навыки командира находились на не самом высоком уровне. И я, и Ткачев, и многие наши надеялись, что я смогу найти себя, продумывая и запуская операции нового типа, однако… Родить идею я мог, но вот улучшить и огранить ее — вокруг всегда находились те, кто справлялся с этим лучше.

А потом был февраль 1917 года. Вторая русская революция с учетом более стабильного положения на фронтах случилась как будто через силу, но случилась. Зато Октябрь без ораторского мастерства куда-то пропавшего Керенского нагнал страну уже в сентябре. В этот момент многие офицеры оказались под ударом, но меня и авиацию в целом неожиданно прикрыло заступничество Троцкого. Тот самый побег от жандармов из борделя подарил мне в революционной среде репутацию, которой хватило для того, чтобы нас оставили в покое, но… Чем больше проходило времени, тем больше мне казалось, что мы все упускаем что-то важное.