— Ну, пусть как-нибудь обшарят колодец: убедятся, что моего тела там нет.

— Так ведь тогда и похуже чего-нибудь измыслят! Скажут: и тебя, и Митеньку раскольники сманили!.. И как нам с Машей после этого здесь жить? Как же ты можешь вот так нас оставить? — По лицу попадьи потекли слёзы.

Лицо отца Викентия сделалось на миг таким жалким и несчастным, что Зина чуть было не расплакалась. Но священник тут же с собой совладал — выговорил твёрдо:

— Другого выхода нет, душа моя. Мы с Митенькой поселимся в охотничьем доме, где жила ведьма и этот её Ангел. К тому месту сейчас никто на версту не подойдёт. И я стану присматривать за Митенькой денно и нощно. А ты должна будешь сказать нашему теперешнему управляющему, что ему надобно написать князю. Добиться, чтобы тот разрешил здешним жителям покинуть село. Скажешь управляющему без обиняков: в окрестностях Казанского бродят волкулаки, созданные Митенькой. И надолго частокол их не удержит.

Попадья начала было что-то говорить: возражать мужу. А с кухни Лукерья прокричала, что горячая вода готова, и можно идти мыться. Зина успела даже подумать: отец Викентий мог бы попросить Лушу напечь им просфор, чтобы взять их собой. Но тут сон девушки вдруг оборвался, и она резко села на кровати: в коридоре доходного дома истошно кричала женщина.

Иванушке показалось, что подвальное помещение под сводчатым потолком стало ещё более тесным, чем во время его прошлого визита сюда. И запах жженого сахара сделался здесь более отчётливым. Но — купеческому сыну было сейчас не до подобных мелочей. Как только они с доктором Парнасовым вошли сюда, держа каждый по масляной лампе, он плотно прикрыл за ними дверь. И только после этого обратился к эскулапу:

— Прошу вас, Павел Антонович, не ужасаться тому, что вы сейчас увидите! Зрелище будет не из приятных.

С этими словами он отпер замок на крышке дедовского сундука, откинул на нём крышку. А потом развернул мешковину на лежавшем внутри продолговатом предмете. И доктор Парнасов, невзирая на полученное предупреждение, издал потрясённый вздох.

— Это что? — враз осипшим голосом спросил он.

— Можете считать, — ответил Иван, — что перед вами — часть воплотившегося бреда вашего пациента, Валерьяна Эзопова.

Однако и сам купеческий сын увидел то, чего никак не ожидал.

Мужская рука: левая, со светлой гладкой кожей, с чистыми ухоженными ногтями — по-прежнему имела совершенно живой вид. Трупных пятен на ней не было и в помине. Лунки ногтей матово розовели. А когда Иван притронулся к руке, то обнаружил, что она оставалась тёплой на ощупь.

Однако потрогать-то её он вздумал не просто так! Купеческий сын взялся за безымянный палец этой руки лишь для того, чтобы снять с него массивное золотое кольцо с печаткой. Которого уж точно там не было, когда он заворачивал руку в мешковину.

Доктор Парнасов, издавая изумленные возгласы, изучал руку так и эдак: сгибал и разгибал, удостоверяясь в отсутствии окоченения; осматривал место, где она соединялась прежде с плечом; даже нюхал диковинную конечность. А потом открыл свой саквояж и вытащил из него большую лупу. Ивану же Алтынову никакие увеличительные стёкла не требовались, чтобы разглядеть изображение на печатке: узоры золотой филиграни складывались в знакомый ему герб князей Гагариных.

Иван вспомнил о полуистлевшем княжеском кушаке, который так и остался лежать в седельной сумке, сейчас, вероятно, находившейся на конюшне. И подумал: надо немедленно эту тряпицу оттуда забрать! А ещё — нужно было отправить кого-то в уездный архив: провести изыскания по метрическим книгам за последние сто семьдесят лет. Узнать, у кого из горожан могла быть явная или неявная связь с князьями Гагариными.

То, что у них могли быть и незаконные потомки — сомнений не вызывало. Господа Полугарские служили тому примером. Однако и тут можно было отыскать ниточки, связывавшие бастардов с княжеским семейством. Рождение в Казанском, к примеру, когда отец не указан. Или родители не состояли в браке. Или — имелись подчистки или исправления в записях о крещении. Ещё недавно Иван попросил бы нотариуса Мальцева помочь разобраться с этим. Но теперь о том и речи быть не могло. Ведь искать княжьих потомков предстояло среди тех, кого протоиерей Тихомиров занёс в свой реестрик. А Николай-то Степанович Мальцев там значился!

Впрочем, Иванушка тут же решил: в архив он пошлет того, кто знаком со всеми тонкостями истории Старого села: автора сегодняшней статьи в «Живогорском вестнике». И он повернулся к доктору Парнасову, который всё никак не мог успокоиться: исследовал отстреленную руку, сдвинув пенсне на кончик носа и поднеся к глазам сильную лупу. Про нитрат серебра он явно забыл, и купеческий сын решил: оно и к лучшему. Не стоит подвергать ещё большим испытаниям психику доктора. Дело-то явно было не в руке как таковой: волкулаки жаждали вернуть перстень. Так что обрабатывать руку белыми кристаллами из докторского пузырька вряд ли имело смысл. Ивану требовалось изменить свои планы.

— Мне нужно будет отлучиться, Павел Антонович, а вас я здесь оставлять не хочу… — начал говорить он.

И тут по ступеням лестницы, что вела к подвальной двери, забухали мужские шаги. А потом донесся голос Лукьяна Андреевича Сивцова:

— Иван Митрофанович, к вам прибыл посыльный от Зинаиды Александровны!

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

Эрик Рыжий мчал стрелой вдоль ограды заброшенного сельского погоста, всем сердцем надеясь, что на пути ему встретится лазейка, в которую он сумеет шмыгнуть. И куда не сможет протиснуться то нечто, которое сейчас преследовало его. Преследовало — и гремело при этом так, как громыхнули игрушки на той рождественской ёлке в доме Алтыновых, которую Эрик пару лет назад случайно свалил на пол. Ну, или не совсем случайно — это уже значения не имело. Другое было важно: Эрик не мог запрыгнуть на кладбищенскую ограду, чтобы спастись от преследования. И в один прием перемахнуть через неё у Рыжего тоже не получилось бы. Узкие доски, из которых она состояла, кто-то заострил сверху — будто специально для того, чтобы какой-нибудь неосторожный и самонадеянный кот напоролся на них. А близлежащие деревья, на которые можно было бы вскарабкаться, находились как раз за этой оградой.

И ведь начиналось-то его самостоятельное существование здесь вполне сносно! Рыжий справедливо рассудил: прежде чем приниматься за поиски, следует хоть чем-то позавтракать. Правда, перекус ему попался не очень-то знатный: возле маленького, покрытого ряской, прудика позади одного из разрушенных домов Рыжий поймал двух лягушек. Но — голод не тётка: он сожрал обеих. И пожалел, что не сумел поймать третью: та ускакала от него в воду. Лягушатина показалась коту приемлемой на вкус: чем-то походила сырую курятину. И, когда он запил свой завтрак водой из прудика, настроение у него заметно улучшилось.

Вот тут-то он и разглядел те странные штуковины, что сверкали и переливались на утреннем солнце чуть в отдалении: возле дощатой ограды заросшего погоста. Ну и, конечно, ему стало до чертиков интересно: что же это такое? Всё-таки он был кот, а не какой-нибудь ленивый и нелюбопытный двуногий. Так что — он совершил очередную несусветную глупость: обогнув маленький водоем, потрусил к тому месту, где на земле возвышалось изрядной горкой что-то переливчатое, с округлыми краями.

Впрочем, всё могло бы ещё и обойтись! Если бы он только посмотрел со стороны — не стал бы приближаться к подозрительному холмику. И, паче того, не стал бы разбрасывать лапами те странные, отдаленно пахшие рыбой, крышечки. Да, на крышки они походили более всего: вогнутые, зеленоватые с наружной стороны и радужно сиявшие изнутри. Да что там — сиявшие! Каждая из этих крышечек являла собой удивительное зеркальце. Обычные зеркала Рыжий множество раз видел в доме Алтыновых, и своё собственное отражение в них наблюдал неоднократно. Но — в тех зеркалах купеческий кот отражался самым обыкновенным, натуральным образом. Здесь же его взору предстали сотни крохотных, перевернутых с лап на голову, Эриков. Ну, и как было не подойти к этому чуду поближе — не изучить его как следует?