Под треск огня люди принялись кататься по снегу вокруг костра – кто в одиночку, кто парами, своим живым теплом растапливая зиму и разогревая землю-матушку для пробуждения. Кто-то вдруг обхватил Агнею и повалил; она завопила, кое-как обернулась и обнаружила, что ее держит в объятиях Ивашка. Она давно уже его приметила в толпе – еще пока Еникей перед церковью ругался с Минаидой. Здесь была вся их семья: Трофим, его старшие сыновья с женами, три дочери. Мельком Агнея видела, как Трофим что-то внушает сыну, поглядывая на нее, и тот кивает. Теперь же он, улыбаясь до ушей, стал валять ее по снегу среди других пар – женатых или только желающих пожениться. Вопили девки и молодухи, кричала и Агнея, отворачивая лицо от Ивашки, а тот все пытался под шумок ее поцеловать. Но целоваться с ним Агнея вовсе не хотела; при первой же возможности вырвалась и отбежала прочь, отряхиваясь.
– Вот же ты дурак! – в сердцах крикнула она Ивашке, не надеясь, что он ее расслышит в общем шуме и треске костра. – Весь кожух мне извозил!
Люди хохотали, замечая их борьбу, одни подбадривали Ивашку, другие Агнею: мол, рано ясный сокол хочет уточку заклевать, еще ее не пропили. Сиротская «печальная сряда»[164] Агнеи почти вся, кроме поневы, была белой, с тонкой черной оторочкой, и теперь на ней появились черные следы от сажи, рассыпанной по снегу.
– Тьфу! Шел бы ты за Костригой вслед! – бормотала Агнея, стараясь отчистить грязь.
Но Ивашка не смутился, а так же радостно ей улыбался, довольный, что при всем народе заявил права на эту невесту.
Агнея и сама знала: так положено, вокруг Костригиного погребального костра всегда валяются. А Келерина, уж верно, передала Трофиму, что невеста не прочь и сватовство не сорвется, вот Ивашка и расхрабрился. На посиделках прошлых лет Агнея находила Трофимова Ивашку робким и скучным, но его новая удаль ее не радовала. Было в ней что-то неуместное, нежеланное… и дело не в замаранном подоле.
Вот уже три дня, с родительских сороковин, чем бы Агнея ни занималась, из ума у нее не шел Ермолай. Она жалела, что как-то нехорошо они расстались: он ушел, не попрощавшись. Не то рассердился на нее, не то счел, что она его гонит. Да и то диво, что они хоть какую беседу сумели завязать. Ермолай молчалив не от робости: в глазах его, в каждом движении сказывалась храбрость и готовность действовать. Старец Еразм учил его молиться богу, но не учил обращаться с людьми, а о девках и думать не велел. Боялся, что кипение молодой крови толкнет выкормыша на блуд по звериному обычаю. Вот он при виде девки и оледенел: неведомая ему сила влечет к ней, непривычность отталкивает. И, хотя Агнея была девушкой благоразумной, его угаданное влечение радовало ее куда больше, чем пугало.
Придет ли он еще? Хотя бы в новое полнолуние? Или предпочтет забиться в свою лесную нору… перекинуться и бегать волком? С волками он жить умеет. Но тогда случится именно то, чего боялся, умирая, старец Еразм. На звериных тропах Ермолай выронит свою человеческую душу, образ божий забудет. Старца уже нет, и Ильяна нет. Теперь она, Агнея – единственная, кто связывает Ермолая с человеческим миром. Никто не поручал ей заботу о его душе, но она чувствовала, что не может от этой заботы отмахнуться. Только бы он еще когда-нибудь пришел!
Костер догорел, Кострига обратился в груду пепла, заваленную обгорелыми рубахами, портами, поршнями и даже кожухами. Народ плясал вокруг костра, потом, едва остыло, стали брать пепел и головешки и разбрасывать по полю. Разбросав, всей толпой перешли через кострище и отправились назад в село. Хлебное поле приняло пепел старого урожая – путь для нового очищен.
Исполнив свои сиротские обязанности, Агнея шла среди других девок, они пели «Я посею белый лен». В толпе парней мелькал Ивашка, улыбался всякий раз, как ловил взгляд Агнеи. Где ж ему было знать, что блеск ее глаз вызван мыслями вовсе не о нем, а о странном молчаливом парне, приходящем из теней ночного леса?
***
В ранних сумерках на высоком берегу Оки замелькали огни. Действо переходило на вторую половину – проводив старое лето, будили новое. На горку волокли дрова, старые смоляные и дегтярные бочки, ломаные сани и прочую горючую рухлядь – чем выше костры, тем скорее пробудится солнце, сильнее разогреет землю-матушку. Вокруг костров кучковался народ. Завтра смотрины молодых: пары, что повенчались за минувший год, сперва будут гулять у церкви, потом пойдут или поедут в гости к родителям молодой жены, будут парами кататься с гор. А сегодня бабы и девки начали кататься в одиночку. Да не на санях. Каждая приволокла свою прялку – сделанную из прикорневой части древесного ствола, где он изгибается, переходя в корень. К концу зимы льняная кудель и шерстяная волна уже спрядены, прялки отработали свое и тоже на свой обычай прощались с белым светом до следующего Покрова. Каждая девка или баба садилась на свою прялку и мчалась на ней с высокого склона, с визгом уносясь далеко на лед Оки, – чем дальше улетишь, тем лучше будет лен будущего лета.
В этом месте берег Оки шел вниз широкими уступами – их называли Дедовы ступенцы. Рассказывали, что когда-то жили в округе братья-волоты, каждый ростом с высокую сосну, и тот, что жил на миловской стороне, вырубил в склоне берега ступени, чтобы ходить за водой. Того волота и звали – Мил, а братья его были Родим, Ненагляд да Желан, по чьим именам названы окрестные деревни и села. Были предания: мол, некий человек шел ночью мимо ступенцов, видел, как в горе открылись ворота широкие, а внутри огни горят, пир идет – волоты свадьбу справляют. Но только если кто на ту свадьбу зайдет, назад выйдет лет через сто – у волотов живут медленно. Еще говорили, что где-то в горе есть пещера, а в ней – вход на тот свет. Многие поколения миловских и родимовских мальчишек искали ту пещеру – днем и ночью, на утренней заре и вечерней, зимой на Святках и летом на Ивана Купалу, чтобы хоть одним глазком заглянуть на тот свет, да пока, сказывают, напрасно…
Когда Агнея подошла со своей прялкой, вся ее девичья роща уже была здесь. Девки, нарядные, с красными лентами в косах, сложив прялки в кучу на снегу, заводили первый в этом году хоровод и ждали только Агнею – без одной девки круг не полон. Замахали ей, она почти побежала, сколько позволяла громоздкая прялка. Уложила ее в общую кучу и встала в круг.
Ах как же мне, матушка,
Как же мне, родимая,
Белый ленок сеять?
Белый ленок сеять?
– запела старшая в роще, Улита.
Пышная и рослая, она была лучшей невестой в Милове: женихи считают за особую честь, если раздобудут невесту ростом выше себя. Улита хвасталась: уже двадцать раз отказывала сватам из своего села и из чужих, а те все не иссякали.
И все подхватили хором, кружась и притоптывая:
Вот так, вот сяк,
Вот и эдак, вот и так!
При дороге лен, лен,
При широкой – частый.
Частый, перистый,
Долгий волокнистый!
Улита расспрашивала «матушку», как ей белый ленок брати, стелити, мяти, трепати, роща дружно отвечала «вот и эдак», кружась, топотом пробуждая землю для будущего урожай льна и заодно греясь. Народ толпился более широким кругом, иногда парни подходили и подбрасывали горючего в костер, чтобы не гасло пламя, рвалось все выше в небеса, где спало за пуховыми тучами солнце. Ковыляла вокруг девок старая Минаида, будто сама зима – подходил ей срок отбывать за моря, да вишь, хромота мешает, сил нет идти.
– Вот кого бы на санки посадить да сразу с горы в болото отправить! – шепнула Агнее Стефанида, ее подруга с другого конца села.
Агнея лишь кивнула, но Минаида вдруг обернулась, словно услышала. Взгляд ее кольнул Агнею прямо в душу, искрой вспыхнула даже не мысль, а убежденность: не пойду я в семью этой бабы, изведет она меня…
