Поймав взгляд Агнеи, Минаида приглашающе кивнула ей. Подходить Агнее совсем не хотелось, но, как девушка покладистая и вежливая, она не посмела ослушаться старухи и направилась к ней.
– Ну что, Агнеюшка… – Минаида улыбнулась, показывая и правда последний зуб в черном провале рта. – Слыхала я от Келерины, ты от Ивашки нашего не прочь. Умная ты девка, Агнеюшка. Хоть и не были мы с матерью твоей в дружбе, однако я сироту не обижу. Уму-разуму научу, коли будешь мне покорлива. Как родную любить буду. Тебя ведь матушка научила хоть чему? Сильным словам каким?
– Сильным словам учила… немного. – Агнея опустила глаза. – Да мне рано их в ход пускать. До тридцати еще куда как далеко мне.
– А чему тебя еще учила? Бабить учила? Я видела, она тебя с собой водила, как позовут куда.
– Бабить могу.
Соломонида и правда лет пять назад начала брать Агнею с собой, понемногу приучая помогать при родах. Обычно такими делами занимаются не девки, а бабы, уже сами рожавшие, но Соломонида спешила передать дочери кое-какие приемы и сильные слова. Агнея задрожала: вдруг поняла, что в глазах Минаиды уже почти заняла место своей матери – ее давней соперницы. Для того Минаида и хочет взять ее за внука, подчинить себе как главе семейного круга, держать в руках. И никакого дела она, Агнея, не сможет сделать без позволения Трофимовой матушки.
– Ну да тебе еще рано! – добродушно прервала Минаида молчание, только Агнея не верила этому добродушию. – Пока девка, гуляй, веселись! Недолго ведь осталось того веселья, с воробьиный нос! Придет Великий пост, будет не до игрищ, а там уж на Красную горку и свадьбу сладим. Пляши, катайся. Вон, Ивашка с тобой прокатится, хочешь?
Тут же позади бабки обнаружился и Ивашка с вечной его немой улыбкой, но теперь Агнее померещилось в этой улыбке нечто нагловатое, некое скрытое торжество. Его юное лицо показалось отражением лица старой его бабки – еще одним доказательством, что в семье против ее воли никто и шелохнуться не смеет. Агнея никогда не отличалась дерзостью и своеволием, почитала старших, но теперь в ней проснулось несогласие. Ради матери она не хотела покоряться ее противнице, которая явно радовалась, что у нее в Милове больше нет соперниц в тайном ремесле.
– Рано мне с Ивашкой кататься! – тихо, но твердо сказала Агнея. – Он мне не муж еще. Да и как знать, куда оно повернет.
В мыслях ее мелькнул Ермолай. С ним, полудиким человеком-волком, она почему-то чувствовала себя свободнее, чем с Минаидой и Ивашкой. Ей хотелось доверять ему, воспитаннику отца, – а Минаиде и ее потомству вовсе нет.
– Возьми Ивашку! – повторила Минаида более настойчиво, полуприкрыла глаза. – А то одна бог весть куда улетишь, и не сыщут! Прямо к Костриге старому! Нынче время-то непростое, опасаться надобно.
– Не улечу авось! – тверже ответила Агнея.
Она боялась поднять глаза к лицу Минаиды, но отчетливо понимала: если она покорится сейчас, уступит в этой малости – посадит Ивашку на свою прялку, скатится с ним с горы и в конце позволит себя поцеловать, – то ей не избежать уже ни этой свадьбы, ни полного подчинения недоброй старухе. Сейчас Минаида ей никто – даже сватовства не было, дядя Келесий не бил по рукам с Трофимом, и повелевать Агнеей у Минаиды не больше прав, чем у любой женщины в селе. Но той не терпится покорить будущую невестку и взять верх над покойной соперницей-Соломонидой. «Рано! – мысленно сказала ей Агнея. – Не уловивши белу лебедь, а кушаешь!»
– Ну, как знаешь! – ответила Минаида. – По своей воле хочешь жить – так и ступай, садись на свое донце! Как бы на помощь звать не пришлось!
Ничего не ответив, Агнея отошла к куче прялок, которые девки уже разбирали и теснились у края обрыва. Девок осаждали парни: почетно было получить приглашение сесть на прялочное донце вместе, тем более что при тесноте этих «санок» крепкие объятия были неизбежны. Девки отбивались: завтра привезете санки, тогда посмотрим…
Агнея вытащила свою прялку и торопливо поволокла к краю обрыва.
– Агнюша! – окликнул ее полузнакомый голос.
Она обернулась: ее догнал Ивашка. Агнея отметила: он так редко подает голос, что тот кажется незнакомым.
– Д-давай м-мы вм-месте… прокатимся. – Он волнения он почти заикался, в словах его слышалась мольба. – Б-бабка моя уж б-больно люта, осерчает… жизни тебе не даст, а я… я защищать тебя буду, – с храбростью отчаяния пообещал он, – но лучше бы тебе ее не злить…
Он даже попытался взять Агнею за рукав, но она отстранилась. Эта просьба только укрепила ее решимость поступать по-своему.
– Не боюсь я твой бабки! – прошипела она в лицо Ивашке. – Пусть она невесток своих шпыняет, а я ей никто! Мать моя ей не покорялась, и я не буду!
– Агнюша…
Но Агнея, больше не слушая, подтащила прялку к самому краю обрыва. Возле нее оттолкнулась и с визгом ринулась вниз Нушка, потом сестры Валяшка и Варашка, норовя оттолкнуть одна другую и прорваться вперед, потом Леканида, за спиной которой сидел-таки какой-то удачливый парень, крепко обнимая ее и крича во всю голову – в темноте Агнея не разобрала, кто это. Торопясь избавиться от Ивашки, она села на прялку и со всей силы оттолкнулась. Донце заскользило вниз, в глубокую тьму, а огни костров на гребне прянули вверх и исчезли позади…
***
Одна за другой прялки, оседланные бывшим пряхами, летели по Дедовым ступенцам, словно с неба, где горел солнечный огонь, в бездну широкой спящей реки, все ускоряя бег. Некогда было оглянуться, Агнея лишь слышала где-то рядом чей-то визг, но никого не видела, глядя только перед собой и стараясь не опрокинуться. Скача вместе с прялкой с одного широкого уступа на другой, она заново дивилась – как велики ростом были те деды, Мил, Желан да Ненагляд! Земля таких уже не сносит, теперь они живут где-то там, в глубоких пещерах темного света. Но они – предки нынешних людей, и она, девка-сирота, тоже от них происходит, она не даст запугать себя старой плачее, чья слава так возросла за месяцы губительного мора, что сделала первой бабой на селе! В душе кипел ужас – от недавнего столкновения, от этого стремительного полета от огней в нижнюю тьму – и восторг от собственной отваги. Что бы там ни велели судьбы божии – пока что она свободна, сама решает, как ей быть. Свободна, как этот неистовый вихрь!
Ветер свистел, рвал с головы платок, отдувал назад косу; мелкая снеговая пыль сыпала в лицо, и каждый раз, как прялка вылетала с уступа, сердце обрывалось, в груди вспыхивала холодная пустота, потом следовал толчок о снеговую твердь и опять стремительное движение. Агнея визжала, сама себя не слыша, от этого дикого полета, а ему все не было конца.
Вот еще рывок, донце прялки отрывается от поверхности, летит через тьму… Агнея ожидала толчка приземления, а его все не было. Она летит… летит… летит… ну вот уже…
И тут, вместо того чтобы, проехав по нижнему, самому широкому и пологому уступу, вылететь на лед Оки и там, описав петлю и постепенно погасив скорость, завалиться на бок и замереть, тяжело дыша, она врезалась во что-то твердое. От удара прялку отбросило назад, Агнея услышала треск, прялка вырвалась из-под нее и улетела куда-то, а она, уже сама по себе, пролетела еще немного и рухнула.
Перед самым падением она успела мельком вспомнить Ледяшу – девку их рощи, что на прошлую Масленицу неудачно пролетела с уступа и убилась насмерть, сломала шею. Вот как оно бывает…
Агнея упала на твердое, ожидая, что на этом все кончится, но сознание не погасло. Наступила тишина, и от внезапной неподвижности ее замутило, голова закружилась. Крепко зажмурившись, Агнея лежала и пыталась понять: она живая? При ударе она ушиблась, а у мертвого тела нет ни раны, ни крови, ни ушиба – так говорится во всех «сильных словах», которым ее учила Соломонида.
Постепенно гул в ушах и головокружение прекратились. Пробрал озноб: за время полета Агнея вспотела, и теперь прихватывало холодом. Осторожно она приподнялась: по всему телу болели ушибы, но руки-ноги слушались. Агнея поправила платок, сползший на лицо, протерла глаза и боязливо огляделась. Уже по тишине вокруг она угадала, что очутилась не на льду Оки, где уже валяются с хохотом Варашка с Валяшкой и Леканида с тем парнем, а в каком-то ином месте, где больше никого нет.
