— До свиданья, Франсуа, — отрезала я.

Конечно же, это была ложь: мы больше никогда не увидимся.

Я закрыла за собой дверь и надолго прислонилась к ней. Мне еще предстояло подготовить последнее представление. Прекрасный фейерверк и больше ничего. Моя смерть будет совершенством.

Я сняла трубку, набрала номер.

— Как вас представить? — спросила девица.

— Аньес.

Последовало несколько секунд ожидания, потом он ответил. Он был ошарашен: почему? Почему, после того вечера в отеле?

Я сказала: все изменилось, хочу отпраздновать кое-что важное, так что тебе решать: либо да, либо нет. Он выбрал «да», в чем я и не сомневалась. Но забеспокоился: вечером у него работа, может, увидимся в обеденное время? На сей раз он хотел ухватить свой шанс, наверстать потерянное время, не позволить мне убежать.

— Обеденное время, — заявила я, — идеально подойдет.

Он назначил мне свидание у себя в квартире. Его жена в отъезде — какая удача, — дети в школе, до половины шестого в доме никого. Мы договорились на полдень. Это оставляло мне достаточно времени, чтобы подготовиться. Кожа надушена, напудрена, ногти наманикюрены, веки едва тронуты тенями, волосы небрежно причесаны, наряд соответствующий: короткая юбка и высокие сапоги.

Его я тоже воображала перед зеркалом: как он топорщит усы, отряхивает плечи, самонадеянный, уверенный в своей неотразимости. Представляла себе, как он проходит мимо череды девиц за стойкой, «до скорого», и они влюбленно кудахчут, обмениваются предположениями, с кем у него встреча, «до скорого, Абель!». Представляла, как он входит в спальню, проверяет, хорошо ли заправлена постель, чтобы не осталось никаких следов супружества.

Ненависть во мне спокойно поднималась.

Он открыл дверь и протянул мне руку: добро пожаловать, Аньес, я так рад снова тебя видеть. Петух, настоящий петух. Я заваливаюсь к нему домой, губки бантиком — и это после того, что между нами произошло. Сама напросилась, сказала по телефону, что хочу кое-что отпраздновать. А он? Нашел все это совершенно нормальным. Нашел, что тип такого класса, как он, вполне заслужил этот сюрприз. Я явилась во всеоружии, расфуфыренная в пух и прах, юбка минимум, прозрачная блузка, все выставлено напоказ, а он все это нашел вполне обоснованным, может, даже решил, что так и надо.

Посреди гостиной низкий столик под вышитой скатертью: Абель предусмотрел все.

— Я приготовил чем перекусить…

Две тарелки, два бокала, бутылка шампанского и огромный поднос с огромным блоком фуа-гра — настоящая глыбища. Игра по-крупному.

Он спрашивает: кто-нибудь еще знает? Я отвечаю: нет, без комментариев. Он берет меня за плечо, но я отстраняюсь, не в силах оторвать глаз от этого блока фуа-гра: таким можно целую деревню накормить.

— Наконец-то, — продолжает он, — мы можем поговорить. Во время нашей последней встречи ты была не слишком разговорчива.

Я окидываю его взглядом с ног до головы. Замечаю ботинки на толстой подошве, наверняка для того, чтобы выиграть несколько сантиметров. Но высоты такой тип, как он, никогда не наберет, слишком обрюзгший, слишком испорченный изнутри. Но он мне нравится, это как раз то, что мне нужно, чистый представитель своего вида — грязный мудак.

— У меня нет охоты говорить, — отвечаю я. — Я здесь не для этого.

Разумеется, он тотчас же это истолковывает в том смысле, что я здесь лишь для того, чтобы потрахаться. Пытается скрыть свою радость, но тщетно, его выдает грудь, которая сразу же раздувается, что у этой породы происходит механически, поскольку грудь и половой орган реагируют на одни и те же стимулы, и это подтвержденный факт: у него уже встает. Но час джекпота еще не пробил. Он вспоминает, что, прежде чем перейти к акту, бывает уместно показать хорошие манеры.

— Я рад, что ты пришла, — воркует он доверительным тоном. — Считается, что квартира сама все говорит о своем хозяине: ну что ж, можешь составить себе представление.

В самом деле. Ничто в его выборе не оставлено на волю случая, здесь все несет послание: мы тут не у кого попало, а у человека значительного, который оказывает нам милость, разрешая дышать его воздухом. Все только роскошное, первоклассное, только драгоценные материалы и вещества, только то, что сверх меры. Это одновременно сильно и безобразно, как сам Абель.

Я даю ему заглотить наживку поглубже. А он упорно продолжает самовосхваление, хвастаясь своими профессиональными успехами, своей ценностью на рынке важных шишек. Я не слушаю, но слежу за тем, чтобы регулярно с ним соглашаться, неустанно меряя взглядом глыбу фуа-гра. Я очарована розоватым цветом деликатеса и ароматом, который он источает.

Абель наполняет свой бокал и протестует: ты же не притронулась к своему, ну же, поддержи меня, давай вместе поднимем бокалы.

Я слегка увлажняю губы, главное, сохранить ясной голову.

— А как тебе шале? — продолжает он. — Приятное, правда? Знаешь, я ведь был там с Жюстом на прошлой неделе!

Он напротив меня, на другом конце стола. Сказал: с Жюстом. Произнес это имя без малейшего смущения. В моей голове все перемешивается, я пытаюсь вернуться назад, собрать воедино звуки, слова, восстановить всю фразу целиком. Жюст? Шале? Иначе говоря, место первого из наших недоразумений, и теперь именно эта свинья мне об этом говорит? Жюст в шале, Жюст, живой и без меня. Жюст и что другое? Жюст и кто другой?

— На той высоте еще немало снега, для катания на лыжах в самый раз.

Мы сидим на полу: Абель недавно решил, что нам лучше расположиться непринужденнее. Я встаю.

— Что ты делаешь? — спрашивает Абель. — Я же собирался подать фуа-гра!

Ах да, фуа-гра. Пищевая часть его западни в дуэте с шампанским. Огромный кусище фуа-гра, розовой, жирной печенки… Абель тоже жирный и розовый, и моя ненависть к нему тоже жирная и розовая. Я залезаю на столик, придвигаю свой правый сапог к подносу и давлю им вонючий кирпич, сначала с наслаждением, а затем с яростью, топчу его еще и еще, перемешиваю каблуком, чтобы до конца проникнуться этим ощущением, мну, попираю, растираю и перестаю, только когда от драгоценного кушанья остается всего лишь омерзительная мешанина, грязная размазня.

Абель тоже вскочил и застыл истуканом. Столб без выражения.

— Ты совершенно чокнутая, — наконец выговаривает он с трудом. — Ей-богу, с тобой что-то не в порядке.

— Не смогла удержаться. Внезапный порыв, это меня так искушало, — говорю я с легкой улыбкой и жеманясь, словно речь идет всего лишь о детском капризе. — Вся эта фуа-гра…

— Тебе надо немного прилечь, — говорит он.

Прилечь, мне? Хотя из нас двоих в этом больше нуждается он. Его голосу не хватает самоуверенности, я чувствую, что он занервничал. Неужели этот великий человек боится?

Я стараюсь ответить ему как можно ласковее.

— Ты прав, Абель, я на минутку прилягу, отдышусь. — И не спеша направляюсь к дивану. При каждом моем шаге ошметки деликатеса, прилипшего к подошвам сапог, глубоко впечатываются в его дорогущий напольный ковер. Тем не менее я единственная это заметила, ему не до того: он не сводит с меня глаз, раздираясь между беспокойством и вожделением.

Я делаю ему знак:

— Помоги-ка мне, возьми за талию.

Не заставляя себя упрашивать, он подчиняется, просовывает ладонь мне под блузку, свою жирную розовую ладонь, касается моих боков, начала моего живота, разминает пальцы. Я тем временем приближаюсь к дивану. Мимоходом подхватываю со стола нож для фуа-гра. Нож длинный, острый, великолепный. Абель ничего не заметил. На уровне своих глаз замечаю пряжку его ремня, огромную, прямо-таки гигантскую стальную пряжку в духе вестерна, в духе человека без сомнений.

— Устраивайся поудобнее, — предлагает он, протягивая мне подушку.

Но когда он наклоняется, я хватаю его за ворот и заставляю перевернуться. На этот раз мы поменялись ролями: он лежит на кожаном диване, я на нем, у него пот на лбу, это так легко, эти жесты так примитивны, нет такого хряка, который устоял бы перед этим, девяносто пять процентов добрых отцов семейств, ну да, конечно, у этого гнусного мудака стоит торчком, и я сейчас собираюсь позабавиться, потому что этот вечер — последний праздник, этот вечер — возможность красиво закончить игру.