– Не то, что болею, помирать собираюсь, – грустно пошутил мужик. – Как там моя Ульянка?
– Когда уезжал, все было хорошо, – ответил я. – Что с тобой случилось?
– Запороли, ироды, все нутро отбили.
– А хозяйка твоя где? – спросил я, чтобы что-нибудь сказать.
– Знамо где, в поле.
– Ты сам встать и выйти сможешь, а то здесь ничего не видно?
– Прости, не подняться мне. Да ты не меня жалей, я свое пожил. Вот только деток некому будет кормить...
– С прокормом мы разберемся, – пообещал я. – Давай я хоть дверь и окно открою, а то, как тебя лечить в потемках.
– Чего там лечить, когда на спине мяса не осталось. А ты какими судьбами? – через силу спросил он. – Не боишься, что наш барин снова поймает?
– Помер твой барин, некому больше ловить, и палач его скоро помрет.
– То-то я слышал крики. Думал, опять кого калечат. А оно вон, что значит. Спасибо, батюшка, хоть перед смертью утешил.
– Ладно, потом поговорим, а сейчас я тебя поверну, мне нужно посмотреть твою спину.
– Нечего и ворочать, я с тех пор, как мы с тобой расстались, на брюхе лежу.
Я подошел к двери, распахнул ее настежь и подпер колом, чтобы не закрывалась. Потом открыл ставни на волоковом окне. Сразу стало светлее и даже как будто пахнуло теплом и весной.
Спина у Гривова оказалась в самом плачевном состоянии. Удивительно, как он еще не умер от заражения крови. Струпья от ран гноились и выглядели ужасно.
Я полез в печь и нащупал котел с теплой водой. Опять мне пришлось использовать свое многострадальное нижнее белье как обтирочный и перевязочный материал.
Трава только начала пробиваться из земли, и найти среди ростков противовоспалительные растения я не смог.
Пришлось лазать по сусекам и обходиться тем, что имелось в наличии. Я мелко нарубил лука и чеснока и выдавил из них сок в теплую воду. Этим раствором промыл общую гнойную рану. Дальше все зависело от моих способностей и, главное, состояния здоровья – хватит ли у меня нервной и физической энергии перебороть болезнь.
Гривов безропотно сносил мои болезненные для него прикосновения. Только, когда я закончил подготовку, взмолился:
– Батюшка, ты бы лучше грехи мне отпустил, спасу нет терпеть. Растревожил ты мою спину. Я скоро помирать буду.
– Придется еще потерпеть. Теперь уже недолго, – пообещал я. – А о грехах не бойся, я тебе их прощаю. Во имя отца, сына и святого духа. Аминь.
– Ну, коли так...
Я встал над распростертым телом, закрыл глаза, сосредоточился и начал свой сеанс...
Когда вернулись с полевых работ жена и дети Гривова, он был уже хоть куда: выпил кружку молока и съел кусок мякиша. Я же без сил лежал на соседней лавке.
– Гришаня! – крикнула женщина, вбегая в избу. – Барин помер!
– Знаю. Не шуми, батюшка отдыхает, – отозвался Гривов.
– А я как узнала, так домой. Слышь, солдаты пришли и барина за кривду до смерти запороли, – шепотом рассказывала женщина, испуганно косясь на меня. – Ишь ты, есть, значит, на свете правда!
– Есть, – согласился Гриша, – чего зря болтать, подай-ка лучше мне водицы.
– У вас мед есть? – спросил я со своей лавки.
– Мед есть только у кривого Евсеича, – охотно ответила женщина. – Только он просто так не даст.
– Возьми деньгу, сходи купи, – попросил я, шаря под кольчугой в карманах.
– Еще чего! – возмутилась Гривова. – Мед за деньгу! Я у него на просо сменяю.
– Сменяй, – согласился я. – Только возьми больше, Григорию нужно сладкое питье.
– Мало ли, чего ему нужно! – по привычке возразила рачительная женщина, но, не договорив, прикусила язык.
Она погремела горшками и отправилась за медом. Вскоре в избу пришел Минин.
– Ты куда пропал, Григорьич? – спросил он. – Мы тебя совсем потеряли.
– Приятеля лечу. Ну, что там с Ермолой?
– Забил его мужичок, а сам отпросился в монастырь замаливать грехи. Грозил постричься.
– Ладно. Ты распорядись Захарьина похоронить, а я здесь поживу, пока приятель на ноги не встанет.
– Пищу тебе сюда посылать, али с нами столоваться будешь? У покойника закрома полным-полнешеньки.
– Там видно будет. Прости, я совсем без сил, мне нужно поспать.
– Отдыхай я всем распоряжусь.