Невеста, сколько помню, Ольга Трубникова, которую Валентин Серов неоднократно писал?

— Возможно, ваша невеста так на вас и смотрит, только вы это не замечаете, — примирительно сказал я. — Я ведь тоже влюбленного взгляда своей жены не замечаю — думаю, так и надо.

Приятно, конечно, что посторонние люди отмечают взгляд, которым Леночка на меня смотрит, но обсуждать это не хочется. Это только наше. Переводя разговор на другое, спросил:

— А у барышень?

— У Полины взгляд ребенка, который пытается оправиться от какого-то горя. Не знаю, от какого именно, но взгляд у нее именно такой. Заметно, что оправляется, но очень медленно.

Я с уважением посмотрел на художника. Спасибо. Полинка оправляется — уже хорошо. Понятно, что мы вдруг и сразу не станем ей родными людьми, но мы пытаемся.

— А что с взглядом Ани?

— А с Аней еще интереснее, — покачал головой Валентин Александрович. — Кажется — взгляд очень умный, в чем-то даже расчетливый, но где-то в глубине прячется что-то недосказанное. Вы ведь с ней не родные брат и сестра? Кузены?

— Наверное, даже дальше, чем кузены. — улыбнулся я, не желая посвящать художника в суть наших родственных отношений, в которых мы и сами не разобрались.

— Тогда понятно. Даже между кузенами так случается, что они влюбляются в друг друга. Мне кажется, Аня влюблена в вас, только она это скрывает.

Вот те раз… Аня в меня влюблена? Быть такого не может. Нет, художники, даже великие, тоже умеют ошибаться.

— Валентин Александрович, а как Ане удалось уговорить вас поужинать? — полюбопытствовал я.

— Признаться, я не люблю садиться за стол в тех домах, где придется работать, — пояснил художник. — Мне кажется, что хозяева как бы снисходят ко мне — дескать, нужно же покормить бедного художника, облагодетельствовать. А меня, признаться, это раздражает. А ваша сестричка заявляет — мол, а мы ради вас самую лучшую куриную печень искали, в сметане ее тушили. Знаем, что вы ее любите. Как же после такого не пойти?

Это уж точно. Получается, не снисхождение к бедному художнику, а знак уважения. Тем более — Анечке сегодня разрешили самой готовить. Разумеется, младшая сестричка (пусть она на три месяца старше) тоже задействована. Полина печень вымачивала в молоке, рис промывала.

— Иван Александрович, а как вы узнали, что я куриную печенку люблю?

Как я узнал? Да из воспоминаний современников Валентина Серова. Я бы и не запомнил, но сам люблю куриную печень, тушеную в сметане.

— Валентин Александрович, это мои барышни узнали, — попытался я выкрутиться. — Аня — она студентка Женского медицинского училища, Полинка вообще гимназистка. А девчонки, они всегда и все знают, тем более, что вы художник уже известный.

— Так уж и известный? — недоверчиво протянул Серов.

— Если гимназистки с курсистками знают ваши гастрономические пристрастия, значит, известный, — уверенно сказал я.

И что после такого можно возразить? Даже самый скромный художник испытает прилив творческих сил и гордости.

Но мне интересно другое.

— А все-таки, что не так с моим взглядом?

Художник замялся.

— С вашим взглядом… Нет, все так, но, понимаете, такая странность… Кажется, все хорошо, все правильно. Мне даже не сформулировать… Такое впечатление, что внутри вас скрывается какой-то другой человек, или его душа. Если я начну писать ваш портрет, то ваш взгляд не смогу отобразить. Даже не знаю, что у меня получится.

— У вас получится взгляд мертвеца? — невесело улыбнулся я, задумываясь — а не отказаться ли, пока не поздно, от услуг художника?

— Нет, не мертвеца, — заторопился художник. — Взгляд у вас очень живой, просто он не такой, каким должен быть. Говорю — внутри вас совершенно посторонний созерцатель, наблюдатель, хотя вы здесь. Разумеется, мое мнение субъективно. Но я не уверен, что что-то получится, поэтому и браться не стану.

Определенно, Валентину Александровичу следовало бы лет триста назад родиться. И не у нас, а где-нибудь в Испании. Трудился бы в Святой Инквизиции, выявлял тех, в кого дьявол вселился. Правда, предки у него подкачали.

— Тогда давайте, вы портрет моей супруги напишете, а там посмотрим, — предложил я. — По оплате, думаю, договоримся. Какая сумма вас устроит?

— Не знаю, — пожал Серов плечами. — Когда работа будет готова, посмотрите, сами оцените.

Ну ешкин же кот! Теперь ломай голову — сколько заплатить? Ладно, посмотрю, оценю. О, Аня оценит! Как хорошо, когда имеются такие люди, как сестренка.

— Сразу скажу, что я не знаю, сколько времени займет работа. Это может быть и неделя, и две… Писать я буду в утренние часы.

М-да… Насколько помню, Серов писал свои работы очень долго. Веру Мамонтову — «Девочку с персиком», замучил. Забежала девчонка в комнату, а тут ее хвать, и картину с нее писать. Почему-то никто из искусствоведов не указал — сколько персиков съесть пришлось? Они же портились!

«Девушка, освещенная солнцем» — картина замечательная, но по взгляду барышни видно, что ей уже осточертело позировать!

А мне придется утренние часы дома проводить, не на службе. И пусть теперь Бобрищев-Пушкин меня отмазывает, ежели что. Сам товарищ прокурора кашу заварил, пусть отдувается.

Скажу сразу, что портрет получился замечательный. А каким же еще может быть портрет работы Серова?

Молодая, даже юная женщина, сидящая в старинном кресле, контрастирующее с ее возрастом, на фоне складок ниспадающей ткани. Думаю, искусствоведы будущего поломают голову, чтобы определить — что это за ткань, и почему комната прямо-таки пропитана светом?

И Леночка получилась такой, какой я ее видел — самой прекрасной в мире. Карие глаза, в которых любовь и теплота, а еще, словно бы она пытается удержать себя от улыбки.

Ежели портрет Елены Чернавской назовут «Русской Джокондой», опять-таки отыщется занятие для искусствоведов — станут писать статьи и монографии, пытаясь понять, отгадать загадку — что вызвало улыбку у молодой женщины, почему она ее пытается скрыть? Надеюсь, не додумаются написать о том, что жена коллежского асессора симпатизировала художнику? Хотя, кто их знает, этих искусствоведов. Придумают что-то такое, этакое. О тайном романе, о любви, а еще — о ревнивом муже. К Серову, кстати, я Леночку абсолютно не ревновал, а вот Левитана или Врубеля писать портрет супруги не пригласил бы.

Валентин Александрович основательно подошел к делу. Он дотошно выбирал комнату, которой было суждено превратиться в мастерскую. Понятно, что и света там должно быть много, и уютно. Остановился живописец на той, где у нас складируется старая мебель, а еще имеется окно, выходившее на балкон — он же, «Зимний сад» в миниатюре.

Среди мебели откопали старинное кресло с подлокотниками, пространство за спиной задрапировали старыми шторами и, понеслось.

Две недели бедная Леночка была вынуждена сидеть по два часа в день и посматривать на меня. Какой уж там влюбленный взгляд⁈ Первые два дня — еще куда ни шло. Но сидеть два часа в одной и той же позе — да боже упаси! Уже к концу первой недели в глазах жены появилась грусть, а во второй — неимоверная тоска, и я уже считывал в ее взгляде желание послать подальше и художника, а заодно и меня. Понятное дело, что любимого мужа никуда не пошлет, но даже если выскажет недовольство, усталость, то все равно будет очень досадно. Ладно, что я периодически показывал своей любимой язык, провоцируя ее на улыбку, которую она тщательно сдерживала. А художник, оказывается, все это не просто заметил, уловил, но и успел запечатлеть.

А про то, что именно вызывало потаенную улыбку модели, мы никому не скажем. Пусть искусствоведы гадают…

— Все, Валентин Александрович, я больше не вынесу! — твердо сказала Леночка, когда художник сообщил, что ему осталось-то всего ничего — с недельку, максимум, две. Руки осталось дописать, фон.

Возможно, ради будущего шедевра стоило поуговаривать любимую — а вдруг у ней «второе дыхание» откроется, но я не стал. Пусть для шедевров иные модели позируют, более терпеливые, а у меня супруга одна.