– А что то…гда? – не успеваю закончить фразу , как боль возвращается.
– Наверно, воды отошли.
– Какие воды? Рано ещё! – ору я от боли.
– Тише малыш, – успокаивает меня Егор.
Как ему удаётся быть таким спокойным?
Больница недалеко, всего четыре остановки , но мне кажется, что мы едем уже час. Судороги накатывают всё чаще, не давая мне передохнуть. Как же больно. Хочется орать во всё горло, но я боюсь напугать всех, поэтому прикусываю согнутый указательный палец и скулю.
– Быстрее, – шепчу я.
– Быстрее, – вторит мне Таня.
Егор вжимает педаль газа до упора и, нарушая правила, мчит, превышая скорость.
Наконец, в окне вижу здание больницы. Мы заезжаем во двор. Егор паркует машину как можно ближе к приёмному отделению. Выскакивает из-за руля, обходит машину, берёт меня на руки и несёт к двери.
– Вам сюда нельзя, – возмущается медсестра, когда он заносит меня дальше поста.
– Моя жена упала на живот. Семь месяцев беременности и, кажется, воды отошли, – чётко чеканит Егор.
– Не положено… – продолжает твердить женщина.
Меня снова скручивает, я вцепляюсь руками в шею Егора.
– Я сказал, пошла быстрее за врачами. Моей жене плохо и не дай бог, с ней или с ребёнком что-нибудь случится, я завтра же снесу эту больницу к чертям собачьим.
От боли я уже совсем не чувствую течения времени. Когда начинается схватка, время останавливается, я ничего не вижу и не слышу, а когда боль отпускает, меня уже везут на каталке.
Длинные лампы на потолке сливаются в одну сплошную линию. Рядом идут врачи в белых халатах и Егор. Он смотрит на меня и держит за руку.
– Всё будет хорошо, малыш. Я с тобой. Всё будет хорошо, – продолжает твердить он то ли для себя, то ли для меня.
Мне страшно. Мне очень страшно.
Распахиваются двойные двери, за которые Егора не пускают.
И снова боль накрывает меня с головой.
Глава 16
Перед глазами до сих пор стоит, как Маша поскальзывается и, словно в замедленной съёмке, падает. Я стоял слишком далеко, чтобы успеть поймать её, но всё равно мне кажется, что это я виноват. Не надо было отпускать её, надо было держать за руку и отвезти домой. Я просто хотел сделать всё правильно, не хотел, чтобы она нервничала.
Я впервые чувствую себя настолько беспомощным. Даже в учебке и в армии я мог либо смириться, либо бороться, сейчас же от меня ничего не зависит. Да я сделал всё что мог: оплатил материалы, лекарства, лучшую палату, пообещал врачам, что помогу приобрести нужное оборудование. Вот только на душе всё так же скребут кошки, а никто из врачей, как назло, до сих пор не вышел и не рассказал, как обстоят дела, хотя уже прошло два часа.
Я позвонил Наталье Николаевне, она уже ехала в такси к больнице. Ей позвонила Таня и всё рассказала. Через пятнадцать минут она присоединяется ко мне. Мы не разговариваем, просто молчим, боимся высказать мысли и страхи. Она плачет. Я и сам чувствую, как ком в горле становится плотнее и жёстче.
Проходит ещё час, когда в коридоре появляется один из врачей, который сопровождал каталку, когда Машу увозили. Я срываюсь со стула. Жду, что он скажет. Наталья Николаевна подскакивает вслед за мной.
Всё должно быть хорошо. Я все сайты перешарил за время, пока ждал. Даже если женщина упала, ребёнок защищён околоплодными водами, так написано. Да и оборудование сейчас позволяет выхаживать малышей даже меньше килограмма . И я стараюсь думать только о хорошем, но от волнения сердце делает кувырок, когда врач поднимает на меня грустный и уставший взгляд.
– Вы кем приходитесь Волоховой Марие? – спрашивает тихо.
– Муж…– выдыхаю и тут же поправляю. – Бывший муж. Но это не имеет значения, ребёнок мой.
– Я мама. У меня паспорт с собой. Мне рассказывайте, – перебивает меня Наталья Николаевна.
– Тогда могу поздравить вас с дочкой, а вас с внучкой. С ней всё хорошо. Ей очень повезло. Малышка совсем. Кило двести и тридцать пять сантиметров. Сейчас она в реанимации, в инкубаторе.
– А можно…, – шепчу я.
– Никакие посещения не разрешены. Вы же не хотите угробить собственного ребёнка. Она ведь ни глотать нормально не может, ни дышать, иммунитета нет. Пожалейте вашу малышку, увидеть ещё успеете.
Мне самому дышать плохо от того, что слышу. Никогда не был впечатлительным, но сейчас даже колени дрожат, когда представляю себе ребёнка чуть больше моей ладони. Счастье, что она вообще жива.
– А Маша? Как она? – голос хрипит из-за кома в горле. Никак не могу его проглотить.
– С Марией Сергеевной уже лучше. Было небольшое кровотечение, но состояние у неё стабильное. Она сейчас спит, мы ввели ей успокоительное. У неё был сильный стресс. Пока посещения также запрещены.
– Хорошо. Что я могу ещё сделать?
– Пока ничего. Дайте им время. Сидеть здесь нет смысла. Езжайте домой.
– Можно попросить вас позвонить мне, если вдруг…
– Да, конечно. Вас оповестят. Не переживайте.
Наталья Николаевна снова плачет. Обнимаю её за плечи, чтобы успокоить. Она для меня, как мать. Мою я толком и не помню, а она и не появлялась больше после развода с отцом.
– Наталья Николаевна, давайте я вас отвезу домой?
– Нет, Егорушка, я тут останусь. С моими девочками. Им моя поддержка нужна.
– Поддержка нам всем сейчас нужна, а вам ещё и отдохнуть. Не думаю, что Маше будет лучше, если ещё и с вами что-то случится.
Минут пять она упирается, но всё-таки поддаётся уговорам.
Мы уходим. Своим нахождением здесь я действительно им не помогу, а вот предоставить самый лучший инкубатор вполне реально. Достаточно созвониться со знакомыми. Поэтому везу тёщу домой, пою её успокоительным, заставляю измерить давление.
– Если бы у меня был сын, то я бы хотела, чтобы он был похож на тебя, – неожиданно признаётся Наталья Николаевна. – Ты Егор – хороший человек, всегда тебя уважала. Вот только зачем ты Маше изменил?
Молчу. Смотрю на неё, собираюсь с мыслями, будто от этого ответа зависит моя жизнь. Присаживаюсь на диван рядом с ней.
– Наталья Николаевна, я хотел бы вам всё рассказать, но не знаю. Ничего не помню, что было в ту ночь.
Она треплет рукой мои волосы, словно мальчишку.
– Ты сегодня стал отцом. Поздравляю!
– Спасибо. Но и развёлся тоже сегодня. Я думал, этот день станет самым ужасным днём, а теперь он, наверно, самый счастливый.
– Ты любишь Машу?
– Да. Очень. И я верну её.
– Ты меня успокоил. Я уже думала, что ошиблась в тебе. Теперь докажи моей дочери, чтобы она поверила тебе.
Глава 17
Прошла уже неделя, а моя малышка всё ещё питалась через зонд. У неё отсутствовали рефлексы сосания и глотания, как мне объяснили врачи. Кормили мою торопыжку через зонд. О грудном вскармливании можно было забыть, но одна из врачей посоветовала сцеживать молоко, чтобы оно не пропало. Может, ещё она успеет созреть. Ведь грудное вскармливание лучше любого искусственного, даже самого дорогого. И я стабильно сцеживала грудь, чтобы молоко не исчезло.
Я стояла перед стеклом разглядывая, крохотное личико моей девочки. Она лежала в отдельном боксе для недоношенных. Заходить туда запрещали, чтобы обезопасить малышей от инфекций. Там поддерживался специальный температурный режим для таких малышей, чтобы они дозревали.
Ведь у Настюшки и других недоношенных ребятишек отсутствовал подкожно-жировой слой, поэтому они не могли держать тепло, а переохлаждение могло привести к замедлению работы сердца. Младенцы лежали в кювезах и в специальных пластиковых кроватках с обогревом, которые сохраняли тепло и создавали тот самый микромир, который они по разным причинам решили покинуть.
Егор позаботился обо всём. Не знаю, откуда у него были такие связи, но наша дочь лежала в самом современном кювезе. За ней неусыпно следила медсестра, докладывая ему о каждом вдохе дочери. Он и обо мне позаботился. После родов меня накрыла паника за малышку, и я почти неделю была на успокоительных. Как только врачи успокоили меня, что её жизни ничего не угрожает. Да она ещё не могла сама дышать и кушать, но всё остальное было в норме. Желтушка почти прошла. Каждый раз стоя перед палатой, я молила бога, чтобы она выжила. Даже если Егор мне изменил и мы развелись, это никак не должно было касаться моего ребёнка. Я её любила заочно , ещё не видя и не зная, какая она. Сейчас же каждый пальчик мне казался бесценным. Когда она открывала глазки или шевелилась, в груди все внутренности переворачивались от волнения и желания прижать её к себе.
