— Красивая! — крикнули вслед мне, я даже не притормозила. — Девушка в кепке!

Кепка на мне и правда имелась, поэтому я чуть помедлив обернулась.

— Вы мне?

На лавочке, вытянув загипсованную ногу сидел герой любовник — тот самый Сашкин товарищ.

— Вам, — расплылся в улыбке раненый Казанова. — Вы точно самая красивая девушка в этом городе.

Я скептически его оглядела — лоб зашитый, под глазом синяк, может и смазлив, но явно не в моем вкусе.

— Я то может и красива, — ответила я. — А вот вы не дотягиваете. До свидания.

Он рассмеялся вслед. Пытался, видимо, встать, но уронил костыль и выругался.

— Зовут тебя как?

— Серафима, — зачем то ответила я.

Он Саши друг, пусть буду Серафимой, тем более этот не в меру шустрый скоро переключится на какую нибудь хорошенькую медсестру.

— Серафима, я женюсь на тебе, зуб даю, — крикнул мне вслед парень.

— Женился уже один, — буркнула я и прибавила шагу.

Скверик остался позади, впереди ворота со шлагбаумом и будкой охранника, оттуда заезжают скорые, затем пройти немного вдоль забора и остановка. Дойти до дома можно было и пешком, но я хотела успеть испечь шарлотку, Катя будет рада.

На парковку, по ту сторону забора, подъехало такси, дверца хлопнула и из машины вышло мое прошлое.

Несколько секунд я растерянно смотрела, как свекровь одёргивает стильный плащ, смотрится в зеркало, поправляя волосы, освежает помаду, ведь даже в больнице у постели переломанного сына нужно выглядеть идеально.

Она была все так же красива — годы ей к лицу, годы ее только красили. Я стояла растерянно глядя на ту, которую ненавидела все эти годы и ноги словно приросли к асфальту, не давая мне сделать и шагу. Свекровь же оглядела здания больницы, судя по всему осталась недовольна увиденным, бросила телефон в сумку и повернулась к воротам.

И тогда…тогда я вдруг ожила. Бежать было бы глупо, я бы не успела, так бы я точно привлекла к себе внимание. Я упала. Прямо на асфальт, неловко ушибив колено. Между мной и бывшей свекровью теперь была прекраграда из растущего вдоль аллеи и остриженного к осени шиповника. Ненадежно.

Я шустро поползла вперед, не к воротам, там пустое пространство, я поползла назад к скверу, там имелись кусты погуще. Стараясь не думать о том, как выгляжу на камерах, следит ли кто-то сейчас за мониторами, не обращая внимание на боль в коленях и отчаянно надеясь не встретить никого из сотрудников больницы или поликлиники, я доползла до разлапистой ели и влезла под нее.

Здесь пахнет детством. На даче у бабушки мы играли под такой вот елью, строя под тяжелыми лапами домик. Сейчас это тоже мой домик, я в нем прячусь. А свекровь…цок-цок-цок, цок-цок-цок каблуками. Все ближе и ближе. Прошла мимо моей ёлки и казалось, ее сладкие духи пробились через терпкий запах хвои и древесной смолы.

— Наталья Викторовна! — воскликнул ловелас с лавочки. — Вы цветете и пахнете! Моё предложение о замужестве еще в силе, думаю Саше давно нужен новый папа.

— Болтун, — бросила свекровь, и в кои то веки я была с ней согласна. — Отведи меня к сыну.

— Тихий час ещё не закончился, вас не пустят.

— Пустят.

И столько уверенности в голосе, хотя да, пустят, я это понимаю. Все понимают. Стук каблуков удалился и растаял вдали, а я все не решалась вылезти из под ёлки. Когда вылезла наткнулась взглядом на охранника — тот подошёл к ёлке на расстояние нескольких метров и стоял смотрел растерянно, пытаясь понять, что я делаю. Значит, видел мои пируэты и марш броски на четвереньках.

— Эм…Евгения? — спросил он.

— Ключи потеряла, — развела руками я.

Пусть сам гадает , как они могли под ёлкой оказаться, в женщине должна быть загадка. Стряхнула с одежды сухие хвоинки и бегом припустила прочь отсюда, на остановке стоять не решилась, вдруг пока я жду, меня свекровь увидит в окно. Забылась шарлотка, все забылось, я бежала пешком до садика и в голове билось — Катюша, моя Катька, скорее сграбастать в объятия, убедиться, что все с ней в порядке и никогда никому не позволить ее обидеть.

Глава 8. Саша

Мама осмотрела палату, дольше всего задержавшись взглядом на моей любимой трещинке, для нее она являлась символом безоговорочного падения. Языком даже цокнула, сердито, категорично.

— Тебя срочно нужно увозить, — заключила она. — Немедленно.

Я закатил глаза, пусть закатывать их и было больно. Я только сегодня, с прибытием матери понял, что все эти дни, почти две недели, даже включая первые дни в искусственной коме, мне было очень даже комфортно. Даже хорошо, я бы сказал. А уж теперь, когда Виталя за денежку тягает меня к унитазу и обратно два раза в день, жизнь вовсе заиграла красками. Даже Женькин смех под окнами больше не мерещился, хорошо это или плохо. В общем я жил, я не умер, мне было спокойно, я жрать сам научился. А теперь она, моя мама, здесь. И все изменилось в одно мгновение. Раньше, многие многие годы мама приносила покой и уют. Теперь лишь напряжение и смертельную усталость, с ноткой горечи.

— Зачем ты приехала? — устало спросил я.

Болели ребра. Ужасно саднило то бедро, в которое мне вставили штифт. Дозу обезболивающих мне сократили, я полностью вынырнул из тумана, зато больно теперь было, хоть волком вой. Тогда, в моменты максимальной боли, я вспоминал девочку, железо уходящее ей в самую кожу, в кость, и думал — она вредничает, она улыбается, она живёт. Значит и мне грех ныть.

— Ты мой сын, — ответила мама. — Мой долг быть рядом в такие моменты, помогать, защищать тебя.

— От любви тоже?

Мама прекратила мерить шагами палату и недоуменно посмотрела на меня.

— Причем тут это? Ты сам решил расстаться с Кирой, это только твое решение!

Я бы расхохотался, но смеяться теперь, когда обезбаливающего давали так мало, было запрещено.

— Мне насрать на Киру, мама. Она сама лезла в мою постель так, словно там медом намазано, словно у меня хер брильянтовый…

— Фу! — крикнула мама. — Как ты можешь так говорить при матери? Ты совершенно испортился. Уволился с отличной работы, пустился в какие то финансовые авантюры, женщин меняешь, как перчатки…

— У меня была бы одна женщина, мама, — жёстко сказал я. — Но ты решила, что она мне не подходит и сделала все, чтобы нас развести.

Теперь глаза закатила мама. Мы сильно с ней были похожи внешне и узнавать себя в ее чертах и движениях было дико и странно.

— Ты вспомнил, про свою медсестричку? Нашел о ком жалеть…тоже мне, дефицит, даже в этом богом забытом месте таких несколько десятков найдется. Выбрось из головы.

— Нет, мам!

Сейчас, едва не умерев, лежа загипсованный, уничтоженный морально я вдруг понял, что ее, мою хрупкую любимую маму можно не жалеть. Ужасное открытие.

— Да, сынок. Аборт она сделала потому что ты ее не остановил. Если бы она тебе была нужна, вы бы давно сняли квартиру и съехали. Но тебе было тепло и комфортно, значит все произошедшее, это целиком и полностью результат твоих действий. Точнее, бездействия. Я, практически, не причём. Не вали с больной головы на здоровую. Пойду, узнаю, как и когда тебя можно перевозить.

И вышла из палаты целиком и полностью игнорируя мое нежелание куда либо перевозиться. И кружкой в мать не кинуть. И на хуй не послать. Я бы сейчас свернулся клубком, как когда то в детстве, переживая обиды спрятавшись под одеялом на боку, уткнувшись лбом в колени, но даже этого не мог. Я мог только показывать средний палец левой руки. Сила и мощь.

Я не поверил тогда, семь лет назад, что Женька сделала аборт. Я и беременность ее толком осознать не успел — она просто сообщила, что делает аборт и выпила таблетки. И снова, ненавидя себя, пошёл к Свете на следующий день.

Она открыла сразу, даже в глазок не смотрела. Выглядела уставшей и измученной, в руках ворох каких то тряпок.

— А, герой-любовник, — равнодушно прокомментировала она. — Ты не ко времени.

— Она сделала аборт? — вместо приветствия спросил я.