«Настя!» Эмилий слышал это чуднОе слово уже не в первый раз. Хорошее греческое имя Немайн превратила в славянское прозвище. Зачем? Почему приемыша Владимиром назвала? Аварский посол говорит — имя не просто славянское — княжеское! Кажется, идет игра, которую начали без Эмилия, но в которую ему придется влезть по должности. Намеки, полутона… Будь Августина–Немайн действительно гинекейной девушкой, можно было бы предположить интригу ради интриги, попытку заставить чужие мысли бегать по ложному следу. Но у хранительницы правды — характерный титул! — иная натура. Ненавидит лишнюю работу, ей нужной хватает.
Улыбается Эйлет. Высохшую руку привязала за спину, словно перед судебным поединком с заведомо слабейшей. Так и есть: получат ли свое другие сестры, еще неизвестно, а ее добыча — рядом и уже никуда не уйдет. Сида исполнила пожелание: показалась так, что у римлянина отпали последние сомнения в том, что Немайн была дочерью императора Ираклия. Эмилий говорит, что, даже приняв должность, сомневался. Даже после двойного признания взвешивал возможности двойного самозванства в сговоре с патриархом. И, видимо, с Господом! Признание–то в алтаре было.
Эйлет хихикнула, ладонью рот прикрыла. Со стороны глянуть — дите малое. Но ведь, правда, смешно! А что поделать, если любимый человек — римлянин? Они такие. А греки и того хуже. Для них человек всегда впереди Бога, и Эмилий до конца поверил Майни с Анастасией не перед лицом Бога, а тогда, когда две девчушки, забыв про императорское достоинство, бросились помогать человеку, больному той же хворью, что и Ираклий.
Гвен и Тулле — хуже. Их желания противоречат друг другу. Вылезло, когда до «Головы» подробности королевского приветствия добрались — а слухи бегают быстрей колесниц. Вот и гадают: кого сестра–сида предпочтет? Или ухитрится затравить и того зайца, что в горы побежал, и того, что в болоте укрылся? Сидят злые, а Сиан их отчитывает: мол, зачем младшенькую мельтешить заставляете? Нехорошо это!
Вот и угловая башня, навстречу выросли стены вытянутого цирка. Сестра–сида хмурится. Что не так? Тристан опоздал… На него не похоже, обычно является загодя. Но — семеро одного не ждут!
Возле маленького, всего в три этажа, колизея пристроились колесничные конюшни. Запахи обычные — навоз, конский пот, смазка. Вот одну вывели на песок — перетягивают веревочный торсион, осматривают ободы. Интересно, сколько боевых колесниц в Диведе теперь, после зимнего похода? Благодаря подвеске из скрученных веревок и малой баллисте колесница снова стала оружием, грозным, но ох и дорогим!
А еще — вызывающим ревность у рыцарей, полгода тому назад бывших самым дорогим и боеспособным родом войск. Вот и теперь сэр Ллойд не преминул заметить:
— В бою их защищать приходится. Нам!
— Так у нас, в Кер–Сиди, колесничие — дамы, — откликнулась Немайн, — не грех и прикрыть. Или скажешь, что болты, бьющие в два раза дальше луков, на поле боя — лишние?
— Нет. Но я предпочел бы прибавить к дружине четырех таких девочек, как Вивиан, а не колесницу! Одна нам нужна, тебе же нельзя ездить верхом. Гейс. А больше — излишество.
Слово произнесено, сида замолкает, вступает Эйра.
— Не излишество! Колесница живучее! У нее можно двух лошадей убить, борта стрелами утыкать, а она будет воевать!
Вечный спор правителей. Как строить армию? На что тратить средства? На колесницы, которые скоро появятся и у врага, веревочный торсион — штука нехитрая? Здесь Камбрия вырвалась вперед и может свое превосходство закрепить. Так говорит Эйра, душа колесничная.
Сэр Ллойд почитает костяком армии дружину, составленную из привычных рыцарей. Это практично: рыцарь — не только воин, но и администратор. Два «Э» только перемигиваются. Пехота, колесницы, рыцари… Главное — снабжение!
Немайн быстро и меленько шевелит ушами, разрываясь между несколькими собеседниками. Спор старый, но могут и новые аргументы проскочить! Жаль, норманн Эгиль ушел в поход на Оркнейские острова, как в воду канул — в целый океан, Атлантический. Второй месяц ни слуху ни духу… Впору начинать беспокоиться: Колумб за такое время до Америки добрался, а тут всех дел — два раза измерить в длину Британские острова.
Беспокойство беспокойством, а сегодня его точку зрения озвучивать приходится самой хранительнице. Осторожно — так, чтобы не объявить своим мнением. Сама Немайн еще не решила! Потому и приходится уточнять: «Эгиль сказал бы… А вот комес Южного берега уверяет… Зато Эгиль Создатель Машин полагает…»
Полагает он, что без судовой рати — чужая память говорит: морской пехоты — никуда. Камбрия на три четверти окружена водой, изрезана реками. К чему дорогая конница, когда есть морская пехота… Которой, правда, нужно более тяжелое оснащение, чем рыцарям, да и стоят морские кони дороже обычных. Правда, седоков поднимают куда побольше. Теперь он в плавании, а то бы встрял и принялся бы нахваливать колесницу. Еще и назвал бы замысловато, например, вепрем волн полей. Сухопутным кораблем, только маленьким очень. Двухосная, боевая ему напоминает снаккар, шестиосная — транспорт вроде кнорра…
Есть и сторонники ополчения, причем разного. Горожанам нравится идея тяжелой пехоты, фермеры уверяют, что камбрийцы всегда славились подвижностью, а вот пехотным луком стоит владеть вообще всем. Анастасия, и та наслушалась. Сказала:
— Это разные темы. Нужно их разделить.
Немайн тогда удивилась. В чужой памяти — никаких упоминаний об организации военной науки в восточной римской империи. Да и метод разделения умственного труда возник значительно поздней, еще в эпоху Возрождения образованный человек был специалистом во всем разом… Увы, та же память связывала восточный Рим с обидной кличкой «Византия». Павшей стране и имени не оставили: забрали, как трофей. Может и достижение — было, но забыто прочно, как имперский — среднегреческий — язык.
Немайн хотела переспросить, но только язык произнес — «тема», как все стало на свои места. Со средних веков язык изменил звучание. Даже буква «тета» превратилась в «фиту», а «тема» — в «фему». Форму военной организации, введенную в середине седьмого столетия…
Раздумья Немайн прервал еле слышимый, но знакомый звук. Сида вскинула руку — ладонью вперед. Стой! Насторожила уши.
— Так, — сказала, — мы не одни решили сегодня попробовать новое оружие. На ипподроме Кейндрих тренируется! Посмотрим. А там, глядишь, и сами что–нибудь покажем…
Чуть погодя прибавила:
— Но, что Тристана нет, мне решительно не нравится!
Оглянулась на оруженосцев.
— Эйлог, Ритерх — навестите дом мэтра Амвросия. Вдруг что–то случилось и нужна помощь?
Скорее всего, ничего. Но вежливый вопрос не повредит.
На трибуну забрались тихонько — даже шумные обычно оруженосцы. Об особом луке были наслышаны все, теперь доведется увидеть его в действии, и не в худших руках.
Внизу, по гоночной дорожке, летит девица на вороном скакуне. Сегодня не время для церемоний, и наследница четвертого по величине королевства Камбрии одета — словно торфяники свои объезжает. Штаны и высокие сапоги со шнуровкой обычны для благородной всадницы. Широкая рубаха, черная, как лоснящиеся пОтом бока жеребца — сколько раз ее красили в разные цвета, пока не вышел устойчивый цвет южной ночи? На спине безвкусными переливами сверкает герб Брихана Мак Кормака — ирландского героя, именем которого и зовется королевство. Все–таки ирландец был варваром: классической геральдики, запрещающей накладывать металл на металл и финифть на финифть, еще не существует, но составить личную эмблему из трех цветов: яркого серебра, тусклого серебра и золота — надо додуматься!
Хорошо хоть, ирландские «варвары» отличались совсем не саксонским подходом к римским землям. Отец Брихана, например, высмотрел королевство с единственной наследницей и предложил — руку, сердце, дружину и флот, не первый год несущий римскую патрульную службу… Это вам не Конан, что, несмотря на ирландское по звучанию имя, мечтал королевство завоевать! Пожалуй, всего–то «варварского» и было в человеке, что незнание латыни да сорочья любовь к блестящему. Таков был первый в роду, такова и последняя. Глядишь, потомству передастся, и будут дети Гулидиена носить вышитые золотистым по серебристому гербы.