– Хочешь, я тебе ещё что-нибудь починю? – спросил он, окидывая взглядом комнату.

– Не сейчас, Лёва, – мягко, но решительно сказала Ольга. – Ты же с ночной смены, тебе отдыхать нужно.

– А, это ничего, – он махнул рукой, задев стопку книг на краю стола. Книги покачнулись, Лёва едва успел их подхватить. – Я привык. У нас в типографии иногда по двое суток работаем, когда срочные заказы. Вот недавно «Правду» перепечатывали из-за опечатки в речи Хрущёва. Весь тираж – под нож, а нам – новый набирать. Так мы…

Он замолчал, увидев, как Ольга устало опустилась на край кровати.

– Прости, я тебя утомил.

– Нет, что ты, – она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась тусклой. – Просто сегодня был сложный день.

– В театре? – осторожно спросил он, и в голосе прозвучало искреннее участие. – Новая роль?

Ольга кивнула, хотя никакой новой роли не было. Театр был единственной частью её жизни, о которой она могла говорить. О второй – вечерах у Кривошеина, холодных руках Елдашкина, страхе за Алину и её мать – об этом она не могла молвить ни слова.

Лёва слегка ободрился, приняв её кивок за желание продолжить разговор.

– А что за спектакль? Что-то новое? Я слышал, в Вахтангове «Иркутскую историю» ставят. Тебе бы роль той девушки, что на стройке работает, очень подошла. У тебя бы здорово получилось.

Ольга снова кивнула, чувствуя, как усталость наваливается тяжким одеялом. Она не хотела быть грубой – Лёва был одним из немногих искренних людей в её жизни. Его чувства, пусть наивные и безответные, были настоящими, в отличие от фальшивых восторгов Кривошеина или липких комплиментов профессора.

– Лёва, спасибо за лампу и сахар, – сказала она, вставая. – Но мне правда нужно отдохнуть. Может, завтра поговорим?

Он сразу понял и отступил к двери.

– Конечно, Оль. Отдыхай. А если что нужно – просто скажи.

Его глаза за стёклами очков смотрели с той собачьей преданностью, которая иногда трогала, а иногда раздражала. Но сегодня Ольга чувствовала только благодарность за простую доброту, не требующую ничего взамен.

– Как прошёл твой день? – спросил он у самой двери.

Перед глазами промелькнули картины ночи в Валентиновке: белые простыни-туники, запах коньяка, шёпот Елдашкина, крик Елены Морозовой, когда её уводили.

– Ничего особенного, – выдавила Ольга. – А у тебя?

– Да тоже, – он пожал плечами. – Работа… потом лампу твою починил. Обычный день.

И в этих словах была такая простота, такая нормальность, что Ольге захотелось, чтобы её дни тоже были такими – обычными, полными простых забот, без страха и унижения.

– Тогда до завтра, – она слегка улыбнулась.

Лёва замер, глядя на улыбку, потом кивнул и вышел, чуть не запнувшись о порог.

Ольга проснулась так внезапно, словно кто-то выдернул её из глубины сна. Комната тонула в темноте. Лишь слабый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь щель между занавесками, рисуя бледную полосу на полу. Она лежала, боясь шевельнуться, с отчётливым ощущением, что в комнате кто-то есть. Сердце сразу забилось часто, кожа покрылась мурашками, хотя под одеялом было тепло.

За окном стояла глубокая ночь – та самая, когда спят даже самые закоренелые полуночники, когда стихает городской шум и каждый звук кажется неестественно громким. Ольга прислушалась, затаив дыхание. В квартире царила тишина, изредка нарушаемая привычными звуками – потрескиванием половиц, поскрипыванием труб, тиканьем часов на комоде. Но среди этих знакомых звуков ей почудилось что-то ещё – то ли сдержанное дыхание, то ли едва уловимое движение возле шкафа.

«Показалось», – попыталась убедить себя Ольга, но тело, натренированное годами актёрской практики чувствовать малейшие изменения в пространстве, не поддавалось уговорам разума. Она медленно повернула голову, пытаясь рассмотреть тёмные углы комнаты. Темнота казалась плотной, осязаемой, словно дышала. Или это дышал кто-то, скрытый в ней?

Часы на комоде показывали начало третьего. Если встать и включить свет, подумала Ольга, всё прояснится – либо страхи окажутся напрасными, либо… На этом мысль обрывалась, не в силах достроить альтернативу.

Приняв решение, она осторожно, стараясь не производить резких движений, села в постели. Одеяло соскользнуло с плеч, холодный воздух обжёг кожу сквозь ночную сорочку. Левой рукой Ольга нащупала край прикроватной тумбочки, где должны были лежать спички. На ощупь нашла коробок, бесшумно взяла его, готовясь чиркнуть спичкой и зажечь свечу, которую всегда держала рядом на случай перебоев с электричеством.

Пальцы сжали коробок, но в этот момент что-то изменилось в темноте. Словно тень отделилась от стены и двинулась к ней – тёмный силуэт, угадываемый скорее внутренним зрением, чем глазами. Ольга замерла, сжимая спички, не в силах сделать ни единого движения. Паралич длился лишь долю секунды, но за это время тень успела приблизиться вплотную к кровати.

Инстинкт самосохранения сработал раньше сознания. Ольга резко отпрянула к стене, одновременно попытавшись чиркнуть спичкой. Дрожащие пальцы не слушались, спичка сломалась, не успев вспыхнуть. В следующее мгновение чьи-то руки с нечеловеческой силой схватили её за плечи и швырнули обратно на постель.

Тяжёлое тело навалилось сверху, руки в кожаных перчатках нащупали шею. Ольга попыталась закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Пальцы сжимались на шее, перекрывая доступ воздуха. Перед глазами поплыли красные пятна, в ушах зашумела кровь.

В отчаянной попытке освободиться она ударила нападавшего коленом, но попала в пустоту. Зато руки оказались свободны, и Ольга вцепилась в запястья душителя, пытаясь оторвать их от горла. Ногти впились в кожу перчаток, но хватка не ослабевала.

От нападавшего пахло табаком, кожей и чем-то химическим, похожим на проявитель для фотографий. Лица в темноте было не разглядеть – лишь тёмный силуэт и ощущение холодного, расчётливого намерения убить.

В момент смертельной опасности время замедлилось, сознание работало с удивительной ясностью, но мысли метались хаотично. Лицо нападавшего скрывал мрак, мотивы – тоже. Это мог быть кто угодно: обычный вор, спутавший этажи, сумасшедший, выслеживающий молодых женщин, или даже пьяный сосед. Пальцы на горле сжимались всё сильнее, а она не могла связать происходящее ни с одним из своих страхов.

Лёгкие горели от нехватки кислорода. В отчаянной попытке спастись Ольга нашарила на тумбочке что-то тяжёлое – подсвечник, который мать привезла когда-то из санатория в Крыму. Сжала его в кулаке и с силой ударила нападавшего по голове.

Удар пришёлся по касательной, но хватка на мгновение ослабла. Этого хватило, чтобы Ольга смогла сделать судорожный вдох и закричать – громко, отчаянно, как кричат персонажи в пьесах, когда никакие слова уже не имеют смысла.

Нападавший отпрянул, а затем с новой силой обрушился на неё, теперь уже прижимая к горлу не пальцы, а предплечье – классический удушающий приём. Ольга продолжала кричать, извиваться, бить нападавшего всем, что попадало под руку – подушкой, книгой с тумбочки, собственными локтями и коленями.

Где-то за стеной послышался встревоженный голос Аллы Георгиевны, затем торопливые шаги. Дверная ручка повернулась, но дверь была заперта.

– Ольга! Что там у тебя? Открой! – голос соседки звучал приглушённо, но в нём явно слышалась тревога.

Нападавший на мгновение замер, словно оценивая ситуацию, а затем с новой яростью продолжил душить жертву. Ольга уже начала терять сознание, когда снаружи раздался грохот – кто-то с силой ударил в дверь. Ещё удар, ещё – и старый замок не выдержал. Дверь распахнулась, впуская полоску света из коридора.

На пороге стоял Лёва – растрёпанный, в наспех накинутом халате поверх нижнего белья. Глаза расширились от ужаса, когда он увидел тёмную фигуру, склонившуюся над Ольгой.

– Что вы делаете?! – крикнул он и бросился вперёд без малейшего колебания.

Нападавший встретил его готовым – удар локтем пришёлся Лёве в солнечное сплетение, но молодой печатник, несмотря на худобу, оказался крепче, чем выглядел. Он покачнулся, но не упал, а вцепился в полы тёмного пальто.