– Я свяжусь с вами через сутки, – сказал он, и дверца открылась, впуская в салон вихрь снежинок.

Хрущёв кивнул, не произнося ни слова. Он смотрел, как Ордин выходит из машины – уверенным, плавным движением, без малейшего признака спешки, несмотря на метель. Дверца закрылась, и тёмная фигура растворилась в снежной круговерти.

Лимузин тронулся с места. За окнами по-прежнему бушевала метель.

Хрущёв откинулся на спинку сиденья. Если всё сказанное Ординым – правда, то «Гетера» была не просто инструментом для сбора компромата, а целой системой влияния, созданной Маленковым для укрепления своей власти. Параллельной структурой, опутавшей партию и правительство невидимыми нитями зависимости и лояльности.

Теперь появился шанс захватить контроль над этой структурой. Использовать её для окончательного устранения Маленкова и его сторонников. Превратить оружие противника в своё собственное.

Но было в этой истории что-то тревожащее. Что-то, связанное с самим Ординым – с его холодной уверенностью, с неестественной точностью движений.

Кто он такой? Чего на самом деле добивается? Влияние этого человека не вызывало сомнений. Только избранные имели доступ к кремлёвской верхушке, но даже среди них Ордин оставался призраком – той персоной, чьи звонки принимались незамедлительно, но чьё имя отсутствовало во всех официальных списках. Сотрудники КГБ, обслуживающие правительственную связь, лишь пожимали плечами, когда их спрашивали об этом абоненте.

Эти вопросы оставались без ответов. А времени на размышления становилось всё меньше. Борьба за власть вступала в решающую фазу, и тот, кто первым нанесёт удар, получит преимущество.

Лимузин въехал на Садовое кольцо, направляясь к Кремлю. Впереди ждал долгий день совещаний, переговоров, стратегических ходов. Хрущёв должен был играть роль уверенного лидера, не выдавая ни единым жестом того, что происходило за закрытыми дверями чёрного лимузина.

Но в глубине сознания уже формировался план. План использования новой информации, план нанесения решающего удара по Маленкову и его сторонникам. И где-то на периферии этого плана стоял Григорий Ордин – человек с холодными голубыми глазами и тайной, которую он пока не раскрыл.

Прошёл, наверное, час, а может, всего несколько минут – Ольга потеряла счёт времени, лёжа в одежде поверх одеяла, с открытыми глазами, не в силах уснуть. Платье давило на тело, как чужая кожа, а запах чужих прикосновений, казалось, впитался в каждую складку ткани. От этого было невыносимо душно. Ольга резко села, словно от внезапного толчка, и, скинув одеяло, ощутила потребность смыть с себя эту ночь.

Комната, ещё недавно казавшаяся спасительной гаванью, теперь сжималась вокруг неё, и каждый предмет – книжная полка с потрёпанными томиками Чехова, афиша театра Вахтангова, репродукция Шишкина – будто свидетельствовал о её двойной жизни. Ольга поднялась, чувствуя, как пол холодит ступни через тонкие хлопчатобумажные чулки. Один чулок, заметила она, уже протёрся на пятке – последняя пара, а новые достанешь не скоро. Впрочем, сейчас это казалось пустяком.

Ольга осторожно сняла платье, стараясь не вдыхать его запах – смесь табака, дорогого коньяка и чужого одеколона. Сложила аккуратно, словно парадную форму. Потом нащупала под кроватью таз – старый, эмалированный, с небольшим сколом на краю. Не включая свет, чтобы не привлекать внимания соседей, прислушалась к звукам за дверью.

Уже совсем рассвело. Геннадий, судя по тяжёлым шагам, собирался на работу. Хлопнула дверь Аллы Георгиевны – наверняка пошла в очередь за молоком с бидончиком, который слишком гремел на лестнице. Если выйти сейчас, встречи не избежать, а Ольга не готова была к вопросам и взглядам.

Она присела на краешек кровати и стала ждать. Дыхание постепенно выравнивалось, но тело ныло тянущей усталостью, словно каждая мышца помнила вчерашнюю ночь. Вспомнилось, как профессор Елдашкин водил сухими пальцами по её плечам, рассуждая о системе Станиславского. «Тело актрисы – это инструмент», – говорил он, и голос с придыханием выдавал истинный смысл слов. Ольга сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Наконец шаги и голоса стихли. Коммуналка на время опустела – кто ушёл на работу, кто отправился по магазинам. Этот краткий момент тишины был её шансом.

Ольга осторожно приоткрыла дверь и выглянула в общий коридор. Никого. Только жёлтый свет утреннего солнца из кухонного окна да запах подгоревшей каши, оставшейся в кастрюле. Придерживая таз, она быстро и почти бесшумно пересекла коридор. Половицы привычно скрипели под ногами, но Ольга знала каждую из них – где наступать ближе к стене, где перешагнуть совсем. Этот путь к умывальнику она проделывала каждое утро, но сегодня он казался длиннее обычного.

Прихожая-кухня дышала обжитой скудостью: выцветшие обои в цветочек, облупившаяся краска на потолке с жёлтым пятном от протечки сверху. Единственный умывальник из зеленоватого фарфора был закреплён на стене так, что высоким людям приходилось наклоняться, а рядом, на круглом колченогом табурете, соседи оставляли мыльницы и щётки. Сейчас там стоял только флакон с остатками одеколона Геннадия и зубной порошок в жестяной коробочке.

Над умывальником криво висело мутное зеркало в растрескавшейся деревянной раме. Ольга невольно взглянула в него и отшатнулась: бледное лицо с тёмными кругами под глазами, растрепавшиеся волосы и что-то чужое, неживое во взгляде, словно часть её так и осталась на даче Кривошеина, а домой вернулась лишь оболочка. Девушка быстро отвернулась и открыла кран.

Вода текла медленно, с цветом и привкусом ржавчины, и была ледяной – котельная экономила топливо и горячую воду давали лишь по утрам и вечерам, на час-полтора, не больше. Ольга подставила таз и смотрела, как он наполняется. Струя билась о дно, создавая тихий, успокаивающий шум, заглушавший воспоминания. Сама эта обыденность вдруг показалась якорем, удерживающим в реальности.

В воздухе кухни примешивались теперь ещё запахи – вчерашний борщ, квашеная капуста из банки, которую Алла Георгиевна не закрыла плотно, дешёвый табак от папирос Геннадия и острый запах лука, который Лида нарезала перед уходом. К этому примешивался запах старого дома – пыльных половиц, сыроватой штукатурки, застарелого угольного дыма от печки, которую в этом году наконец сменили на центральное отопление, но дух её остался в стенах.

Наполнив таз наполовину, Ольга закрыла кран и подняла его. Вода оказалась тяжелее, чем она ожидала, и часть расплескалась на пол. Девушка замерла, прислушиваясь – не разбудил ли плеск соседей. Но ответом была лишь тишина, нарушаемая далёким радио из соседнего подъезда, где диктор с энтузиазмом рапортовал о перевыполнении плана на каком-то заводе.

С тазом в руках Ольга медленно двинулась обратно к своей комнате, стараясь не расплескать воду и не шуметь. Каждый шаг требовал сосредоточенности, и в этом была своя странная благодать – думать только о том, как удержать равновесие, как не задеть углом таза стену, как не споткнуться о порог. В эти минуты не осталось места ни для воспоминаний о даче, ни для страха за Алину и её мать.

Наконец Ольга вернулась в свою комнату, прикрыв за собой дверь локтем и тут же повернув ключ в замке. Только тогда позволила себе выдохнуть. Здесь, за закрытой дверью, никто не увидит её слабости.

Она поставила таз на пол, достала из комода мочалку и обмылок – тот, что получше, оставляла для мытья в общей ванной. Сняв нижнее бельё, Ольга на мгновение замерла перед маленьким зеркалом на комоде. На левом бедре темнел синяк – память о том, как Елдашкин слишком сильно сжал её во время своих рассуждений о Чехове. Ольга отвернулась, не желая видеть других следов ночи.

Вода в тазу уже успела слегка согреться от тепла комнаты, но всё равно оставалась прохладной. Ольга опустилась на колени перед тазом, зачерпнула воды ладонями и плеснула себе на лицо. Холод обжёг кожу, но в этом было что-то очищающее. Она намочила мочалку и начала методично намыливать лицо, шею, плечи, грудь, живот. Каждое движение было тщательным, почти ритуальным, словно она смывала не только пот и запахи, но и сами воспоминания.