Фельсбау удалось, наконец, сбросить с себя Бруно; бывший студент попытался перехватить снова, и тот оттолкнул его, не предпринимая, однако, более устремлений ринуться в немедленную драку.
– Убери грабли, Хоффмайер, – уже без крика, с нехорошим спокойствием предупредил он и, обратившись вновь к своему оппоненту, кивнул на дверь: – Выходи, мразь, разберемся без свидетелей.
– Очнись, болван, здесь инквизитор в свидетелях! – оборвал его держащий Фрица студент. – Сядь уже или выйди, в самом деле!
– Поди проспись, секретарская подружка, – посоветовал будущий юрист, тоже, однако, прекратив попытки скинуть с себя окруживших его; Фельсбау рванулся вперед снова, и Курт, вдоволь уже насмотревшись на дружеское общение двух соучеников, решил встрять в происходящее – он начал не в шутку опасаться, что дело кончится и впрямь дракой, невзирая на присутствие постороннего, а то и чем похуже, и его свидетель неизвестной ценности очутится в лазарете, в тюрьме, что еще полбеды, или, что вполне вероятно, учитывая его состояние, вовсе на кладбище.
Поднявшись и шагнув наперерез взбешенному Фельсбау, он ухватил того за шиворот, рванув назад и опрокинув спиною на стол, другой рукой удержав за грудки, не давая не то чтоб спорить и бесноваться, а и попросту как следует вздохнуть, и, боясь сорваться, повторил попытку держателя заведения, перебив царящий вокруг гам свистом. Неизвестно, в чем была причина возникшего молчания – в неожиданности ли его поступка, в том ли, что разгоряченные спором припомнили, наконец, что за посетитель стал в этот раз свидетелем их внутренних противостояний, однако тишина водворилась, пусть неполная, ропотная и готовая в любой миг вновь сорваться в гвалт.
– Я так полагаю, – спеша договорить, пока никому не пришло в голову прервать его, предложил Курт, – что для всеобщего спокойствия хотя бы один должен удалиться. Полагаю также, что со мною согласятся прочие представители юридической науки, если таковые присутствуют, что покинуть наше общество должен зачинщик, а посему я бы попросил вывести господина будущего адвоката освежиться.
– Что?о?! – возмущенно протянул тот, и тишина таки слетела, снова заполнившись голосами, однако, к своему облегчению, господин следователь услышал одобрение, и уже через несколько секунд дверь со стуком затворилась за спиною выдворенного прочь нарушителя спокойствия.
– Сядь?ка, – подвел итог ситуации Курт, подтолкнув своего непоседливого свидетеля обратно к скамье, и тот плюхнулся на сиденье, взглядывая на него недовольно и оправляя сбившийся воротник. – И угомонись.
– Не в том месте вы находитесь, господин дознаватель, – сообщил он уже не совсем ровным голосом, – чтоб распускать руки.
Курт улыбнулся преувеличенно дружелюбно, видя, как присевший рядом Бруно насторожился, и качнул головой:
– Нет, друг мой, руки распускать я имею право где угодно, от местного собора до жилища любого из здесь присутствующих… – Фельсбау умолк, упершись локтями в столешницу и глядя перед собой; Курт вздохнул, посерьезнев. – А теперь, парень, повторяю: угомонись, глубоко вдохни и соберись, ради Бога, ибо мне бы не помешал мало?мальски устойчивый просвет в остатках твоего рассудка.
– Я, – уже почти спокойно и тихо отозвался тот, не поднимая головы, – в последние пару дней, знаете ли, не в лучшем настроении.
– Quod facile ad intelligendum est,[107] – согласился Курт. – Однако твоей наилучшей услугой умершему товарищу будет не глушение вина пивными кружками и не пьяная драка со всевозможными идиотами, а попытка помочь следствию. А теперь давай начнем наш разговор с простого вопроса: откуда такое недовольство покойным и что вот это был за человек?
– Homo audacissimus atque amentissimus…[108] – все еще зло пробормотал Фельсбау, придвигая к себе недопитую кружку. – Anathema sit et illum di omnes perduint.[109]
Тишина вернулась внезапно, и теперь она была полной, глубокой и нерушимой; Курту вдруг пришло в голову, что в таком безмолвии обязана жужжать муха, упоминаемая в подобных случаях всеми описателями…
– Не слушайте вы его, он пьян и не в себе, – тихо проронил кто?то позади, и Курт усмехнулся.
– Вот уж воистину – in vino veritas. Забавная мне мысль пришла – спаивать свидетелей перед опросом, тогда чего только не услышишь; такие вдруг откровения пробиваются… Бросьте, господа студенты, новичок в Друденхаусе достаточно в своей жизни прочел, чтобы отделить цитаты от сознательной ереси. А теперь, Герман, если ты закончил свои упражнения в бранной латыни и выпустил пар, предлагаю вернуться к нашему разговору. Итак, что это был за человек и почему он столь недоволен твоим другом?
– Дай парню успокоиться, – со вздохом попросил Бруно, махнув рукой на словно остекленевшего студента. – Это я тебе и сам скажу. Тот шумный остряк чаще всех был штрафован за драки, причем временами открытые до наглости, причем пару раз с оружием и прямо на территории учебной части – вот тебе и причина.
– Позвольте вмешаться? – предложил голос за спиной; Курт развернулся, взглянув вопросительно на сидящего у дальнего стола, и тот, нерешительно кашлянув, продолжил: – Наш Филипп, знаете ли, был не особенно любитель разрешать споры рукоприкладством, и потому?то, быть может, ректор остановил именно на нем выбор, когда назначал секретаря. Правильный он был, понимаете? Временами непомерно, а Фриц – тот, напротив, сначала бьет, потом думает; summus uterque inde furor.[110]
Курт молча кивнул, припомнив перечень непредъявленных ректорату нарушителей за последние месяцы; для чрезмерно правильного и исполнительного секретаря, неприязненно относящегося к традиционным студенческим способам разрешения споров, список помилованных им был подозрительно немалым…
– Не бойцовский у него был характер, – продолжал меж тем студент; Фельсбау, наконец, очнувшись, повысил голос:
– Обыкновенный у него был характер! Если надо было, мог и влепить; да что такое! Если у него не чесались неизменно кулаки, это не значит, что он слабак! Это, – уже чуть более спокойно, однако язвительно, пояснил он Курту, – такое вечное студенческое предание: если ты поступил в университет, главное разбить побольше носов сокурсникам и ограбить побольше горожан, а учеба – а, учеба дело десятое.
– Насколько я слышал, – заметил он, пропустив мимо ушей упоминание о безопасности честных кельнцев, – Шлаг в последнее время частенько этой самой учебой пренебрегал. Или мне сказали неправду?
Фельсбау выпрямился, устремив на майстера инквизитора взор, полный праведного негодования; Курт склонил к плечу голову, ответив взглядом долгим и непринужденным, и тот, махнув рукой, отвернулся.
– Экзамены ж не засыпа л, – пояснил студент уже почти обессиленно, пристроившись щекой на кулак и прикрыв глаза. – Значит, ему того хватало.
Курт вздохнул, глядя на то, как его свидетель погружается в никуда, поместившись уже лицом на досках стола, и пихнул его в плечо.
– Герман, не спать, – позвал он раздраженно и, ухвативши Фельсбау за ворот, рывком выпрямил. – Сядь.
– Господи, – тоскливо пробормотал тот, подпирая себя локтями, чтобы не завалиться на сторону, – ну, что б вам меня не оставить сегодня в покое?.. Ничего я вам не скажу, ничего я не знаю, ничего не слышал и не видел…
– Хюссель сказал, что тебя не было вчерашней ночью в комнате, и что утром ты не появлялся тоже, – произнес Курт со вздохом. – Ты торчишь тут второй день? вот так?
– Это что – преступление? – с вызовом уточнил тот и, встретив взгляд сострадающий и вместе с тем раздраженный, выпрямился, с трудом держа себя в равновесии. – У вас друзья есть, майстер инквизитор?
– Нет, – качнул головой он, не задумываясь; студент криво ухмыльнулся.
– Почему я так и думал… А мы с Филиппом с детства друг друга знаем, мы родились по соседству, росли вместе, вместе поступили в университет, четыре курса отучились вместе! Посему не надо, господин дознаватель, на меня так смотреть; черт с вами, задавайте ваши вопросы, только потом, будьте уж так милостивы, отвяжитесь от меня!