В библиотеку Курт вошел с воодушевлением, отчасти напускным, призванным подвигнуть его наверстать упущенное время и, быть может, возможности – ведь если и впрямь здесь мог найтись след к выявлению тайны, то виновник (либо же соучастник) за миновавшие четыре дня вполне располагал возможностью упрятать концы…
Библиотека Кельнского университета приятно удивила его, разбалованного изобилием и вместе с тем выверенностью книжного собрания святого Макария; для начала, взгляд поражали размеры грандиозного зала, напомнившего своим видом увеличенную в масштабе мастерскую умельца академии Фридриха, с тем лишь различием, что, вместо хаотически набросанного на бесчисленные полки хлама и готовых вещей , на посетителя глядели столь же бессчетные корешки книг и упругие бока свитков, уложенных и выставленных в потребном порядке. Библиотекарь обнаружился тотчас же, возникши столь неожиданно и бесшумно, что невольно мелькнула мысль о том, что из холуев, прочей челяди и всевозможных обслуживающих персон академия при должном терпении могла бы, наверное, взрастить недурных наемников для щекотливых дел – любой из них, казалось, в крови имел умение неприметно и внезапно возникать и так же незримо пропадать в никуда…
– Чем я могу оказать помощь майстеру инквизитору, изволившему посетить наше хранилище мудрости? – поинтересовался библиотекарь с невообразимой смесью гордости за Alma Mater, снисхождения умудренного немалыми годами поборника убеждения «adulescentis est majores natu revereri»,[125] и крайнего почтения к чину незваного гостя.
– У вас чудесная библиотека, – не ответив, произнес Курт, видя проступающую на лице библиотекаря почти надменность.
– Лучшая в Германии, – подтвердил тот, спустя миг все же поправившись: – Из светских учреждений.
– Разумеется, – понимающе кивнул он и, ощутив греховный укол ревности, с тяжким вздохом лицемерного сочувствия договорил: – Академия святого Макария относится к заведениям скорее церковным; или, ближе, духовным. Однако, по меньшей мере, с первого поверхностного взгляда, ваше собрание книг лишь немногим малочисленнее.
Библиотекарь выпрямился, приобретя неуловимое сходство с традиционной статуей святого Франциска – природная проплешина служителя книгохранилища с лихвою заменяла собой святую лысину рукотворную.
– Книга не терпит поверхностных взглядов, майстер инквизитор; но, полагаю, уж вам?то сие известно более, нежели кому?либо, а что до многочисленности собранных томов, то и не в этом тоже суть – главенство за содержанием, кое и двумя малыми листами способно…
– Вы из монахов перешли на служение мирскому знанию, не так ли? – спросил Курт благожелательно.
Тот прервал свою набравшую стремительность тираду, проглотив последнее слово; будто уличенный в чем?то крамольном, библиотекарь скользнул глазами в сторону, переступив с одной ноги на другую, и утратил осанистость.
– Не счел более возможным пребывать у закромов познания, предпочтя переселиться ближе к окормлению оным, майстер инквизитор. Сохранив при том верность монашеским обетам.
А плешь все равно природная, невзначай подумал Курт, силясь не улыбнуться и даже нахмурив для этого брови; библиотекарь отступил назад, следя за изменениями в его лице.
– Похвальная забота о мирянах, брат, – вынес вердикт господин следователь, и тот едва не разразился облегченным воздыханием.
– Эти юноши, что проходят трудную стезю постижения искусств в сем заведении, давно именуют меня попросту Михелем; я не взыскиваю с них – пусть, сие не от злобности сердца, но, смею верить, от благорасположения ко мне и оттого, что принимают меня не как служителя, постановленного над ними, но как часть их жизни, а скорее, быть может, и часть самого университета, что в коей?то мере даже лестно, ибо…
– Это замечательно, брат Михель, – оборвал многоглаголивого служителя Курт, беря его под локоть и увлекая вглубь огромного зала, в лабиринт полок и этажерок. – Ко мне тоже вовсе не обязательно обращаться, именуя должность – вполне достаточно будет «брат Игнациус», ибо я не хочу принуждать столь почтенного мужа выговаривать «майстер Гессе» при обращении к человеку моих лет. А теперь – мне и в самом деле нужна ваша помощь в довольно сложном деле, которую, я надеюсь, вы окажете мне по мере сил.
– Все, что знаю, что смогу сказать, – подтвердил брат Михель с готовностью. – Если я могу помочь делу Святой Инквизиции, мой долг как благочестивого христианина и лица духовного в полной мере служить всеми своими…
– Спасибо, брат Михель, – прочувствованно поблагодарил Курт; поймав через плечо брата во Христе взгляд подопечного, оставшегося у двери, он легким движением головы велел следовать за ними чуть поодаль и вновь обратился к библиотекарю. – Первой моей просьбой к вам, брат, будет пожелание ни с кем предмета нашей беседы не обсуждать и вообще – не распространяться о том; все, мною спрошенное, и все ваши ответы – есть тайна проводимого Конгрегацией следствия, сиречь сведения неразглашаемые; вы ведь понимаете меня?
– Даже и поминать о том не следовало бы, брат Игнациус! – на грани с обидой произнес библиотекарь, так доверительно сжав его руку, что Курт невольно воскресил в памяти свои подозрения относительно иной причины замкнутости и нервозности покойного секретаря, хотя, надо сказать, более в невеселую шутку, нежели всерьез. – Неужто, вы думаете, я не понимаю, как важно блюдение тайны для ведомства столь особого, каковое является выразителем…
– Благодарю вас за столь чуткое понимание, – вновь прервал его Курт. – Тогда я перейду к вопросам последующим, а именно – вы знали секретаря ректора, Филиппа Шлага?
Брат Михель сокрушенно вздохнул, качнув головой, и уже сам потащил господина следователя к каменной скамье у стены меж двух полок, уходящих к потолку лестницей; усевшись подле миссионерствующего в миру, Курт ненароком высвободил руку из?под его локтя, чуть отодвинувшись.
– Да, да, – тяжко пробормотал книгохранитель, глядя в пол у своих ног. – Бедный мальчик, жаль, весьма жаль; он стремился к знанию, как мало от кого из его сверстников было возможно ожидать – весьма много времени он проводил за книгами сего угодного человекам и Господу заведения, в коем взращивается…
– Да?да, – не сдержался Курт, тут же поправившись: – Весьма жаль, вы правы, брат Михель. Я слышал о нем, что он, пусть и не блистал особыми талантами ума, но был юношей любознательным и имеющим тягу к рукописному слову. Вы, вероятно, не раз видели его вот так, за книгами…
– Да, не раз, и, Бог мой, каким увлеченным! Он словно бы глотал их, как глотают воду из прохладного ручья жарким полуднем, желая утолить ненасытную жажду – жажду к знанию! Хотя, по мне, если позволите мне высказать мое скромное воззрение на сей момент, ближе те, кои проводят за текстами время долгое, дабы от внимания не ускользали мелочи и детальности, от коих подчас зависит верное либо же ошибочное толкование прочтенного, ибо недостает лишь прочесть букву, не вникая в дух, в суть, в саму душу оной буквы…
– Неужто он читал так быстро? – подивился Курт. – Немногие способны одолевать книгу за книгой…
– И слава Богу! – теперь перебил библиотекарь, снова порывисто уцепив его за руку, и майстер инквизитор впервые взглянул на свое вынужденное ношение перчаток со стороны положительной, порадовавшись данному обстоятельству – ладони у бывшего монаха, судя по оставшимся на черной коже отпечаткам, были влажные и липкие. – И слава Богу! Ведь сие означает, что не всякий гонится за сомнительным достоинством уметь споро складывать одну букву к другой, а многие, хочу сказать – бо льшие избирают чтение вдумчивое и неспешное, позволяющее увидеть невидимое и лишь запечатленное и меж строками, и в устроении слов, и в…
– Но, быть может, он просто высматривал в книгах нужное ему, пропуская остальное по недостатку времени, – продолжал Курт. – Уж не будьте так строги к бедняге.
– Да Господь с вами, брат Игнациус! – едва ли не с испугом проронил библиотекарь. – Ни в коей мере не желаю я осудить несчастного мальчика, покинувшего мир сей в цвете лет и сил своих; ибо сказано было Господом – «не судите, да не судимы будете», и я стараюсь блюсти заповеди, как то предписывает мне вера католическая и принятые мною еще в юности обеты, кои тем наипаче должны удерживать меня ото всякого греха, что, впрочем, не всегда удается по причине греховной сущности человеческой, а я есмь человек и ничто более того…