– Я понимаю, – всхлипнула она, – я все понимаю, правда! Но я вам зла никогда бы не причинила, честно!
– Я верю, – кивнул Курт, накрыв ее руки второй ладонью, – я тебе верю, просто расскажи, что было, и все. Ты впустила ее, когда меня не было; так?
Девушка кивнула, судорожно втянув слезы, и он осторожно продолжил:
– Береника, успокойся, припомни все и просто скажи, как все было, я не стану ни в чем тебя обвинять.
– Я не хотела вам вреда, клянусь! – повторила та отчаянно. – Она ведь такая… Она просто сказала, что хочет видеть, как вы живете, где, какой вы, я ведь не могла заподозрить, что благородная дама может сделать что?то плохое!
Это было похоже на вспышку – точно бы в полной темноте на просмоленный факел упала искра, и он запылал, вмиг озарив самые темные уголки, явив все, что было до сей поры потаенно, неясно, скрыто во тьме; терзающий лоб пыточный крюк впился в мозг в последний раз, рвя его на части, и все утихло – внезапно и совершенно.
– Разумеется, – выговорили губы сами собой, не чувствуя себя. – Я понимаю.
Свет полыхнул и исчез, оставив вокруг и в сердце, в душе безгласную полумглу, бездну, холод…
– Что она сказала тебе? – чувствуя вокруг могильную оторопелую тишину, выговорил Курт, слыша собственный голос словно бы извне – размеренный, участливый; лишь пальцы, лежащие на ладонях девушки, дрогнули, едва не стиснувшись в кулаки. – Что ей любопытно увидеть мое обиталище, так?
– Она так сказала. Она сюда пришла потихоньку, одна, она так краснела, и я не посмела отказать ей – у нее были такие несчастные глаза! Она ведь просто?напросто хотела побыть в вашей комнате, только и всего; Господи, я не впустила бы кого?то другого, но графиня – ведь это не первая встречная, и не станет же она красть что?то, ведь так?.. Я… я подумала – ничего не будет плохого, если она побудет здесь; ведь это, в конце концов, уже такое испытание для благородной дамы – явиться вот так, самой, к мужчине в дом… Я не могла ей отказать, – повторила Береника тихо, глядя ему в глаза просительно. – Она предлагала денег, а я не взяла – я не посмела наживаться на таком!
– Понимаю, – губы улыбнулись – снова сами, будто он вдруг разбился надвое, и одна половина замерла в растерянности, а другая продолжала жить, как жила, и чувствовать, как прежде, а именно – ничего … – Я понимаю. Ей отказать сложно.
– Она была так обходительна… – прошептала девушка, обессиленно всхлипнув. – Она говорила со мной, будто я не… Понимаете, она ведь славная, не надменная, она со мной говорила так попросту, она такая милая, красивая, добрая, я подумала – вам посчастливилось, что такая дама обратила внимание; я не могла заподозрить, что что?то может быть не так! Простите меня, я не понимаю, что происходит, но я вам не хотела зла!
– Я верю, – повторил Курт тихо. – Ты умница, что вспомнила все сейчас, Береника. Скажи теперь, когда это было?
– Я забыла, – жалко пробормотала та. – Честно, майстер Гессе, я не помню, это было очень давно, с месяц назад, и точного дня я вспомнить не могу, простите, это правда, я не помню…
– Ничего, не страшно, – кивнул он, улыбнувшись снова и, неспешно поднявшись, снова погладил ее по волосам, удивляясь тому, что не дрожит рука. – Успокойся. Все хорошо, все правильно. Ты молодец. Это все, Береника? Может быть, она еще что?то сказала? Даже если ты ей обещала никому не говорить, понимаешь ведь, что перед моим чином ты можешь своим словом поступиться. Было что?то еще?
– Нет, больше ничего, она всего лишь просила не рассказывать, что была тут, и все – понимаете, чтобы не болтали всякое, и вам не говорить, чтобы не смущать ее, я молчала… А больше ничего, честно!
– Хорошо, – проронил Курт тихо, опустив руку, помедлил в совершенной, безжизненной тишине и, не оборачиваясь, позвал: – Бруно? Отведи ее в Друденхаус.
– Но… – шепнула Береника тихо, – но вы сказали, что… вы сказали…
– Нам ведь не надо, чтобы ты отреклась от своих слов – так, в один прекрасный день, – пожал плечами Райзе, беря ее за локоть и поднимая безвольное тело на ноги. – Или исчезла вдруг. Если все, что ты сказала, правда, если ты ничего не утаила – вскоре возвратишься к своей тете.
– Почему я должна исчезнуть? Я никуда не сбегу, я ничего не сделала! Майстер Гессе, вы обещали! – надрывно прошептала девушка, упираясь и пытаясь высвободиться из руки, тянувшей ее к двери. – Вы же сказали, что не позволите!
– Тебе никто не причинит вреда, – отозвался он ровно. – И это – для твоего же блага. Поверь. Ради твоей безопасности. Я сказал, что не позволю, и никто к тебе пальцем не притронется; только не делай глупостей по дороге. Никто тебя не тронет, если больше ты ни в чем не замешана.
– Я ни в чем! Честно!
– Тогда беспокоиться тебе не о чем, – докончил он, не глядя в ее сторону, замерев неподвижным взглядом на распахнутом окне.
Когда всхлипы и шепот утихли за дверью, в комнату вновь вернулось то же безмолвие, тяжелое, вязкое, как гречишный мед; Курт молча стоял у окна, упершись в подоконник кулаками, опустив голову и закрыв глаза, и прислушивался к ледяной, мертвенной пустоте в груди.
– Гессе, – тихо окликнул его голос Ланца; он не оглянулся, силясь услышать, бьется ли еще в этой пустоте сердце, или и его тоже внезапно не стало…
Шаги сослуживца донеслись до слуха тихо, едва слышно, остановились рядом и чуть позади, и осторожный, такой же негромкий голос повторил:
– Гессе?.. – а когда он не ответил, ссутулившейся спины коснулась ладонь. – Курт.
Он вздрогнул, открыв глаза, обернулся медлительно, будто каждый сустав закаменел и смерзся; губы снова растянули улыбку.
– В этом городе меня лишь двое звали по имени – твоя жена и Маргарет, – произнес он почти спокойно и, развернувшись, тяжело привалился к подоконнику спиной, прижавшись виском к холодному камню оконного проема.
– Наверное, впервые не знаю, что и сказать, – вздохнул Райзе, нервно усмехнувшись, и Ланц нахмурился.
– Послушай меня, еще ничего не доказано. Даже если девчонка не лжет…
– Она говорила правду, – перебил Курт. – Ты сам знаешь. И все прочее совпадает. Бруно снова оказался не так уж неправ, а?
На его усмешку сослуживец покосился с подозрением, помолчал, собирая слова осмотрительно, словно витраж из хрупкого перекаленного стекла, и возразил снова:
– Блондинок в Германии тысячи. И в том, что она бывала здесь, нет ничего, что не отвечало бы ее обыкновенному поведению – ты сам знаешь, не всегда такому, как принято «в обществе».
– Не слышу убежденности в твоем голосе, Дитрих. – Курт оттолкнулся от подоконника, неторопливо прошагав к столу, толкнул пальцем одну из булавок, все еще пытаясь понять, почему от мерзлой пустоты внутри не хочется выть безысходно, отчаянно бесноваться от унижения, не хочется разнести что?нибудь, почему нет желания хотя бы исступленно и яростно выбраниться, почему не хочется взять за шкирку первого, до кого дотянется рука, и приложить как следует…
Он поднял руку, проведя ладонью по затылку, и вдруг сбросил куртку, швырнув ее на постель.
– В чем дело? – напряженно спросил Ланц; он не ответил – уселся на кровать, положив куртку на колени, и сослуживцы подступили ближе, следя за ним с непониманием и почти опаской, ничего более не спрашивая и не говоря.
Курт аккуратно, вновь с невнятным чувством отмечая, что руки двигаются твердо, без дрожи, бритвой взрезал шов воротника, потом просто рванул, раздирая последние наложенные Маргарет стежки, и несколько мгновений сидел неподвижно, глядя на то, что было в руках.
– Дай?ка, – тихо попросил Ланц и осторожно, двумя пальцами, извлек из шва тонкий, узкий обрывок ткани – даже не обрывок, а всего лишь несколько волокон темно?бурого цвета, жестких на ощупь.
– Теперь доказательств довольно? – поинтересовался Курт, откинувшись к стене и глядя на старших вопросительно; Райзе, так же бережно переложив волокна на свою ладонь, смочил палец в кувшине с водой на столе и аккуратно провел им по ткани. На коричневой коже перчатки осталась рдяная полоса. – Кровь, – подтвердил Курт невозмутимо. – Моя. И наверняка ее тоже – она в ту ночь уколола палец. Как я полагал – во время шитья.