К Керну, однако, они не дошли – на повороте к лестнице второго этажа их нагнал стражник из внешней охраны, сообщивший, что майстер Гессе, и именно он, требуется внизу как можно быстрее. У входных дверей, в приемной зале, под присмотром второго стража переминался с ноги на ногу худенький, как цыпленок, мальчишка лет семи, испуганно озираясь и теребя рукав.
– Вот, видите ли, – пояснил стражник, протягивая Курту грязный обрывок пергамента, перечищенный не раз и не три, свернутый в смятую трубочку, – принес вот это и не говорит, от кого. Требует вас, и все.
– Я ничего не знаю, потому и не говорю! – в голос крикнул мальчишка. – Меня дяденька попросил принести!
– Тихо, не кричи здесь, – предостерег его Курт, развернув клочок с неровными, прерывистыми строчками; мальчишка осекся, сжавшись, и опустил глаза в пол.
Бруно заглянул через плечо, читая; он оттолкнул подопечного в сторону, понимая вместе с тем, что тот успел схватить эти несколько строчек.
Имею сведения касатильно дела. Говорить буду с инквизитором Гессе лично и болше ни с кем. Нынче в час по полночи. Старый дом корзиньщика. Он должин быть один или разгавора не будет.
Курт нахмурился, переводя взгляд с текста, изобилующего ошибками и кляксами и явно написанного на коленке, на мальчика. Уже и без его объяснений было ясно, как день, что его просто остановили на улице, пообещав либо денег, либо сладость за услугу доставить записку в Друденхаус…
– Иди сюда, – кивнул Курт, разворачиваясь, и отошел к самой дальней стене, слыша, как за спиной шлепают поспешные частые шаги мальчика. – Рассказывай, кто дал тебе это и что сказал, – потребовал он, развернувшись к нему, и тот встал на месте, замерши и словно онемев; Бруно вздохнул.
– Господи, что ты делаешь, а?.. Пусти, – потребовал он, отодвинув Курта в сторону, и присел перед мальчиком на корточки. – Привет. Тебя как зовут?
– Вольф, – буркнул тот, и Бруно улыбнулся.
– Хорошее у тебя имя. Боевое. Я Бруно. А это – майстер Курт Гессе, которого ты спрашивал. Вот только нам интересно знать, зачем; ты ведь расскажешь? Что?то нам ничего не понятно.
– Мне тоже ничего не понятно, – отозвался мальчишка пронзительно и, увидев, как Курт поморщился, понизил голос. – Мне эту записку дяденька дал на улице; купил мне маковую булку с медом и дал вот это, чтобы я принес в Друденхаус. Он сказал спросить вот его, а больше никому не отдавать. Но у меня стражник отобрал…
– Естественно.
– Помолчи, а? – шепотом потребовал Бруно. – Ну, у него служба такая, – пожал плечами он, вновь обратившись к мальчику. – А больше тот дяденька ничего не говорил?
– Ничего. Только пообещал мне уши отрезать, если я записку не принесу…
Курт невесело усмехнулся, и подопечный исподволь погрозил ему кулаком.
– Какой он был? – пихнув Бруно ногой в ответ, спросил он. – Хоть что?нибудь ты вспомнить можешь?
– Да заткнешься ж ты? – не сдержался подопечный. – Вольф, ты можешь нам его описать? Какой он был? Молодой, старый, высокий, маленький?
– Я не запомнил… – растерянно оглядываясь на Курта, пробормотал мальчишка. – Он подошел, спросил – «Хочешь булочку?»… Я сказал, что, конечно, хочу, а он сказал, что надо отнести записку. Я его не рассматривал, так все быстро было… Он булку дал, а потом – про уши; я забоялся и смотреть на него совсем перестал…
– Ясно, – вздохнул Курт разочарованно, снова глядя в строчки на неровной поверхности пергамента. – Ничего мы не добьемся – на то и расчет… Где ты живешь, кто родители?
– От мясницкой лавки Круста второй дом, мой папа мяснику помогает туши подвешивать…
– Ясно, – повторил он, кивнув на дверь. – Свободен.
– Спасибо за помощь, Вольф, – снова выставив за спину сжатый кулак, улыбнулся мальчику Бруно. – Ты можешь идти домой… Ты никому ведь не говорил про то, куда и зачем идешь?
– Конечно, нет! – почти со страхом воскликнул тот, и подопечный кивнул.
– Молодец. И не говори. Никому?никому, понимаешь? Ни друзьям, ни папе, ни маме – никому. Это тайна.
– Уж понимаю, – даже осмелев на миг, важно кивнул мальчишка и, развернувшись, бегом метнулся к двери.
Бруно поднялся, бросив на своего опекателя казнящий взор, и тяжело вздохнул.
– Либо это дело тебя доконало, – предположил он недовольно, – либо в вашей академии не объясняют толком, как брать показания у таких вот свидетелей… Ты настолько парня запугал, что он едва не лишился дара речи вовсе.
– Я не люблю детей, – откликнулся Курт хмуро. – Не умею с ними говорить и не люблю. В академии нам разъясняли различные подходы, и к детям тоже, но мне это всегда было… А знаешь, – осекся он на полуслове, – это, вообще, не твое дело. Помог – спасибо. Свободен.
Не обращая внимания на насупившегося подопечного, Курт вновь развернул записку, снова прочел. Судя по неопрятности и ошибкам, доставленное послание не сочинено кем?либо из студентов, хотя высказанная мальчику угроза вполне могла прозвучать и из уст представителя университетских слушателей. Что окончательно развеивало все сомнения относительно части общества, из коей происходила эта opera anonyma,[214] так это назначенное место встречи…
– Что это за дом корзинщика? – точно подслушав его мысли, спросил Бруно; Курт поправил:
– Старый дом корзинщика… Помнишь, я рассказывал, насколько чума проредила Кельн? Этот дом как раз в том квартале, который вымер практически полностью, там обосновались местные шайки. Сейчас их сильно поубавилось – магистрат, все ж таки, хоть как?то, а работает. По крайней мере, сегодня нет того разгула, что начался при мне, но – всех же не выловишь, разве что облавой; вести себя стали потише, нападают не каждый день, но… Те кварталы – до сих пор во власти уличных шаек.
– Стало быть, – уточнил Бруно, – тебе предлагается среди ночи одному пойти на территорию, подконтрольную преступникам?..
– Твоя сообразительность и догадливость порою просто зашкаливают, – преувеличенно дружелюбно улыбнулся Курт; подопечный поморщился.
– Прекрати; но ты ведь понимаешь, что Керн тебе не позволит?
– Конечно, – кивнул он. – Поэтому, пока я не вернусь, знать об этой записке он не будет; это – понятно?
Бруно нахмурился, глядя на него придирчиво, и уточнил:
– То есть, ты намерен скрыть от вышестоящего сведения, касающиеся дела? Я тебя верно понял?
– Сведения Керн получит – с подробностями. Когда вернусь.
– Если вернешься, – поправил подопечный; Курт кивнул.
– Вот потому я и не желаю ему сейчас ничего рассказывать – он ответит мне так же. И затеет сочинять мне прикрытие, оцепление, слежку… Тогда он, кем бы он ни был, исчезнет, а мы потеряем сведения неизвестной ценности.
– Ты уверен, что это единственная причина? – осторожно предположил Бруно, перехватив его взгляд. – Ты уверен, что просто не начал вести свою игру за спиною начальствующего и сослуживцев?
Курт мгновение молча смотрел мимо, на шершавый серый камень стены, а потом переместил тяжелый взгляд на подопечного.
– Что?то я не вполне понял, – произнес он медленно. – Ты что же – обвиняешь меня в том, что я недобросовестно веду дело?
– А если и так? – взгляда Бруно все?таки не выдержал, отвернулся, но голос креп лишь более. – Я ведь слышал, как вы обсуждали то, что она тебе травила – там, в камере. Она попросту норовит вызвать тебя на жалость, потому что иного выхода, иного способа выкрутиться у нее нет, неужто ты этого не понимаешь? И – да, я начинаю опасаться, что ты задумал повернуть дело так, чтоб оправдать ее.
– Осмелел… – усмехнулся Курт холодно, смерив его взглядом. – А кроме того – внезапно стал верным сыном Конгрегации… С чего вдруг, Бруно? То тебя не убедишь в виновности преступника, то ты неожиданно начал печься о моей преданности и благе дела…
– Потому что вижу это самое дело, – отрезал тот решительно. – Потому что, как я и говорил, желаю помочь найти убийцу хорошего парня, который никому ничего плохого не сделал; я его знал не слишком хорошо, но точно знаю, что он такого не заслужил. А когда я вижу, что убийца может избежать наказания лишь потому, что у тебя в душе зародились сомнения, что у тебя вдруг начали думать не мозги, а кое?что ниже…