– Я хочу его видеть, – уронив руки на колени, произнес Хальтер чуть слышно. – Я хочу видеть тело, я вам не верю. Вы ошиблись, я хочу видеть сам…
– Не хотите, – перебил его Курт убежденно. – Поверьте мне. Не сейчас, иначе вы растеряете остатки здравого смысла, который нам так необходим. Будет лучше для дела, если вы сперва ответите на наши вопросы, а уж после вы вольны делать, что угодно.
– «Лучше для дела»?.. – выдавил тот через силу. – «Лучше для дела»?!. Какое дело, мой сын убит! О каком деле вы говорите! Я хочу видеть его! Я хочу знать!
– Замолчите, – коротко оборвал Курт, и Хальтер осекся, глядя на него с потерянным изумлением. – Поймите, – продолжил он чуть мягче, – что «польза дела» в вашем случае – это наказание виновного. Я сочувствую вашей потере; мы все вам сочувствуем. Потерять своего ребенка – страшно, я это понимаю; однако – это свершилось. Будь вы просто горожанином, вы были бы вправе предаваться терзаниям без оглядки на что бы то ни было, однако же, вы – бюргермайстер, и в ваши обязанности входит избавление Кельна от чудовища, убивающего детей. Вернуть сына вы не сможете, и все, что теперь вам остается – это месть, для чего следует собраться с силами и помочь нам четкими, подробными ответами на наши вопросы. Это – понятно?
– Дайте воды, – попросил бюргермайстер бесцветным, мертвым голосом, и Курт невольно подумал о том, что эти слова в стенах Друденхауса произносятся чаще прочих.
– Держите?ка лучше вот это, – разомкнул, наконец, губы Райзе, подойдя ближе и протянув Хальтеру пузатую фляжку.
Ухватиться за плотные кожаные бока тот смог не с первой попытки, едва не выронив, и приложился надолго, зажмурившись и задержав дыхание; по щекам, когда бюргермайстер выдохнул, потекли слезы – быть может, просто оттого, что во фляжке Райзе было не вино…
– Где тело? – бесцветным, сиплым шепотом проронил бюргермайстер, не глядя ни на кого; Курт вздохнул.
– В подвале Друденхауса. Вы сможете забрать его, как только мы закончим разговор.
– Не представляю, о чем мы можем говорить, – все так же тихо и подавленно произнес Хальтер, не поднимая глаз. – Не знаю, что вы хотите от меня услышать, чем я смогу помочь вам…
Курт искоса бросил взгляд на начальника и сослуживцев; те сидели молча, явно не намереваясь более встревать в беседу, и он вздохнул снова, мысленно кроя всех присутствующих не подобающими доброму христианину словами.
– Прошу простить за столь неотступное и личное вмешательство, – заговорил он, присев напротив бюргермайстера, дабы не возвышаться над ним и не создавать у того ощущения придирчивого допроса, – однако же, вам придется рассказать нам, по какой причине состоялась ваша ссора. Значимым может оказаться все, любая мелочь, ведь вы же понимаете.
– Это в самом деле мелочь. – Хальтер помолчал, глядя на фляжку, что все еще держал в руке, и поднес ее к губам снова, приникнув к горлышку на долгих несколько секунд. – Через два дня у него будет… – бюргермайстер запнулся, подавившись словами, и через силу выдавил: – должен быть… был… день рождения. Он хотел коня в подарок. Я сказал – рано. Слишком дорогой подарок… Вот и все.
– И только?
– Да, и только. Иоганн встал из?за стола, не окончив ужина, крикнул, что я считаю его «малышней» и не принимаю всерьез… Знаете, как это бывает… И ушел в свою комнату.
– Как вы обнаружили его отсутствие?
– Как обнаружил – зашел к нему, разумеется, как я еще мог это обнаружить!
– Успокойтесь.
От того, как холодно прозвучал его голос, Курт едва не перекривился сам; Хальтер выпрямился, вперив в него взор почти ненавидящий, и стиснул фляжку так, что побелели пальцы.
– Не говорите мне о спокойствии, юноша! – прошипел бюргермайстер зло. – Вам не понять, что я испытываю, и попрошу уважать элементарные человеческие чувства!
– Primo, – сумев выдержать пронзающий взгляд бюргермайстера бестрепетно, возразил Курт, – я вам не юноша, а следователь Конгрегации. И прошу не забывать об этом в дальнейшем. Secundo, ваши чувства, как я уже упоминал, в данный момент имеют второстепенное значение, ибо, кроме того, что вы косвенный потерпевший в очередном преступлении, вы – глава этого города, и сейчас должны иметь важность не ваши нервы, а ваши мозги, майстер Хальтер. Кроме чувств отцовских, в вашем арсенале наличествует и чувство долга, по крайней мере, так должно быть.
– По какому праву вы говорите со мной в подобном тоне! – вскинулся бюргермайстер, однако по тому, какой растерянный взгляд бюргермайстер бросил на молчаливого Керна, было ясно, что упомянутый им тон свое действие все же возымел.
– По праву, данному мне Святой Инквизицией, – окончательно осмелев, отрезал Курт; от злости на блюдущее нейтралитет начальство в голосе прорезалась не ожидаемая им от самого себя жесткость. – А кроме того, я не сказал ничего недозволительного или ложного, а также для вас оскорбительного. Соберитесь, и я хочу слышать в ответ на свои вопросы – ваши ответы, а не истерики или нападки. Итак, пропажу мальчика вы обнаружили утром, войдя в его комнату; так?
Хальтер не ответил, продолжая буравить его взглядом; Курт кивнул.
– Так. Стало быть, вы пришли к нему рано. Это ваше обыкновенное поведение – являться в комнату сына ранним утром?
– Я шел примиряться, – наконец, с трудом разомкнул губы бюргермайстер, отведя взгляд в сторону, и приложился к фляге снова, отпив теперь всего глоток. – Мы ссоримся… ссорились нечасто, и я… Словом, я решил предложить ему вроде как сделку – дозволить брать моего жеребца, когда захочет, чтобы учиться владеть седлом, а я подарю ему собственного на двенадцатилетие… подарил бы…
В его горле что?то булькнуло, губы сжались, и Курт поспешно сдвинул брови, вновь приняв строгий облик, не дожидаясь повторных изъявлений горя, каковых снова мог уже не вынести: в одном бюргермайстер был прав – его единственной потерей была смерть родителей в возрасте, уже почти забывшемся, и понять сидящего напротив человека и любого, ему подобного, он не мог, отчего в таких ситуациях ощущал себя несколько не в своей тарелке. Будь Хальтер подозреваемым (вот странность), нужные слова сложились бы сами собою, и чувства были бы иными, но сейчас, в эту минуту, когда говорить надо было всего лишь со свидетелем, испытывались лишь раздражение да еще малая толика злости на собственную нетерпимость, ибо именно разум, к коему он призывал бюргермайстера, как раз и подсказывал, что Хальтер имеет полное право минимум на половину всего, что он наговорил, и что в данной ситуации он достоин похвалы уже за то, что не рвет на себе волосы и не швыряется мебелью…
– Возьмите себя в руки, – порекомендовал Курт, вновь чуть повысив голос. – И отдайте флягу, с вас довольно.
На сей раз Хальтер не возразил ни словом, окончательно ошалев от неожиданной жесткости следователя, и он продолжил поспешно, стараясь не упустить момента, все так же чеканно и почти резко:
– Это случалось ранее? Ваш сын уже был замечен в подобных проявлениях недовольства?
– Убегал ли он раньше? – тускло уточнил бюргермайстер, уже не поднимая глаз, и чуть заметно дернул плечом: – Нет. Никогда. Он мог спрятаться на чердаке или в гостевой комнате, куда обыкновенно мы не заходим, но он никогда не уходил из дома. Поэтому вы и застали меня в столь… взбудораженном состоянии. Именно потому, что я попросту не знал, чего ожидать от такой ситуации, потому, что воображал себе разное, и… Но такого представить не мог…
– Да, – отозвался Курт чуть мягче; тот медленно поднял к нему мертвый взгляд, и подумалось невольно, что именно сейчас стало очевидным сходство между ним и тем мальчиком, на чье тело он смотрел чуть более часу назад – быть может, именно из?за этого омертвелого, погасшего взгляда. – Да, – повторил он уже едва слышно, – так бывает всегда. Что бы ни происходило вокруг, неизменно кажется, что беда никогда коснется тебя самого или твоих ближних. Все напасти – словно что?то далекое и мнимое, как дикие племена варваров, о которых слышишь рассказы, но которых никогда не видел и не увидишь. Даже когда это происходит, все равно не можешь поверить… Да, – кивнул Курт снова, увидев недоверчивое удивление в лице бюргермайстера, – я тоже терял родных, майстер Хальтер, и мне ваши чувства не чужды. Именно потому я и прошу вас взять себя в руки: после, когда горе успокоится, когда остынет и станет ледяной коркой на вашем сердце, единственное, что сумеет этот лед растопить, пусть и отчасти, пусть на время, это мысль о том, что виновник наказан. Не скажете же вы, что это не так? Что вас это не заботит? Что мысль о мести сердце не греет?