– Казуист. Высший градус по риторике, я угадал?
– Я закончил академию с высшим градусом по каждой дисциплине, – немного раздраженно ответил Курт. – Но это не имеет касательства к делу. А что до «Malleus…»,[41] то в свете и без того немалых перемен в Конгрегации, согласись, просто взять и прилюдно объявить эту книгу вредоносной и ложной было бы крупной ошибкой.
– Но в ней же вздор! – кажется, бывший студент был искренне возмущен. – Я читал – и латинское издание, и немецкое, и каждое слово в этой с позволения сказать…
– А ты знаешь, что это воспрещено?
– Знаю, – с вызовом бросил тот, распрямившись. – Ну, арестуй меня за это!
– Te ut ulla res frangat?[42] – вздохнул Курт, вяло отмахнувшись от него движением головы. – Если же тебе предъявить все, что на тебя есть, Бруно, на тебе места живого не останется…
– Вот, заметь; так возникает corruptio. Все начинается с личного отношения к делу – одним прощается все, а другие получают сполна, потому что какому?то инквизитору не понадобился помощник в глухой деревне.
– «Corruptio»… – перекривился Курт, мимовольно еще ускоряя шаг коня. – Словечки умные начал поминать; заметь, общение со мной идет тебе на пользу.
– Значит, вы все еще пользуетесь своей Великой Библией Инквизитора?
– Не кощунствуй, varietatis causa,[43] – без особой надежды велел Курт и снова вздохнул. – Нет, если для тебя это так принципиально знать. Имена авторов не упоминаются, книга переписана, а прежний вариант убран под замок подальше от греха. Название – да, сохранилось, чтобы страх не теряли.
– А без страха вы работать не умеете?
– Без страха, – сказал Курт уже резко и почти ожесточенно, – происходит вот такое, – он кивнул вспять, где остались домики Таннендорфа. – И без страха меня вместе с фон Курценхальмом давным?давно бы уже подняли на колья. Ты сам сказал, что мы в безопасности, пока еще меня там боятся. Их удерживает боязнь – и не более. Боязнь смерти, пытки, изгнания, чего угодно! И пока не выдумали ничего иного – да, будет страх, будет ужас и паника, если потребуется! Когда из общества исчезает страх, рождается хаос!
– В самом деле, псина ты Господня? – почти прошипел тот. – Стало быть, по?твоему, люди без ваших костров прямо?таки жить не могут?
– Без наших костров. Без господских плетей. Без тюрьмы, виселицы, плахи и иной кары, от большой до малой, вплоть до общественных работ; да! Страх правит миром, пока люди способны подчиняться только такому правителю! Страх сберегает вора – от хищения, убийцу – от убийства, насильника – от насилия! Крестьян – от бунта! Timor est emendator asperrimus;[44] слышал такое?
– А господам страх не полагается?
– У всех свой страх, – чуть унявшись, сказал Курт с расстановкой. – И у них – тоже.
– А у тебя?
– И у меня, – кивнул он без колебаний. – Я боюсь не исполнить то, что должен. Боюсь оказаться неспособным оправдать доверие. Боюсь подвести тех, кто мне верит; вот мой страх.
– Не больно?то это справедливо, господин следователь: тебе наказанием будет душевное терзание, а прочим – телесное; как?то это неправильно.
– Если бы их, этих «прочих», тревожила опасность подвергнуться терзаниям душевным, я бы с тобой согласился. Но им плевать на это, а посему – пусть получают то, что заслужили. Это, Бруно, я знаю по себе, я говорю не то, что прочел на лекции наставник, не то, что услышал от кого?то; когда?то мне самому было все равно, кого ограбить, изувечить или убить. Думаешь, я хоть вздох проронил над телом мальчишки, которому всадил в печенку нож за его долю от грабежа? Да я даже не оглянулся в его сторону, когда уходил! И я просто зевнул бы в лицо тому, кто начал бы проповедовать мне какие?то далекие идеи о внутренних терзаниях.
– Ты что же, хочешь сказать, что тебя… перевоспитал тоже страх наказания?
Курт качнул головой.
– Нет. Страх удержал меня на месте. Тебе доводилось видеть, как лечат больного коня, который сходит с ума от боли и никого не подпускает к себе? Ему набрасывают на шею аркан, а потом связывают, чтобы он не повредил ни себе, ни лекарю. Вот так когда?то страх связывал меня, чтобы дать возможность узнать его другую сторону.
– Что – «страх Божий»? – пренебрежительно скривился Бруно; он отмахнулся:
– Да при чем здесь Бог!
– Ого! Неслабо для инквизитора.
– Этот страх – тоже страх перед карой. Какая разница, настанет ли она вскоре, по приговору, или позже, после смерти; все это одно и то же. Главный страх – страх перед собой, твой главный палач – ты сам; когда ты это постигаешь, то уже не сделаешь того, за что сам себя потом будешь казнить – и не час или пять, а, быть может, годы, десятилетия, всю оставшуюся жизнь.
– Этому вас в академии научили?
– Нихрена?то ты не понял, – резко ответил он; посмотрел на Бруно вопросительно: – Передохнул? Вперед, – и взял в галоп с места, не оборачиваясь.
Жеребец капитана, к его удивлению, оказался гораздо менее выносливым, нежели настоятельский – вероятно, по причине продолжительного отсутствия, что называется, практики, и еще часа через полтора пришлось остановиться совершенно, спешившись. Пока Курт вываживал коня, вяло переступавшего заплетающимися копытами, Бруно сидел на траве, вытянув ноги, и, сморщиваясь, массировал колени.
– Ты весьма благополучно ушел от продолжения разговора, – снова подал голос бывший студент спустя минуту. – Все?таки, я хочу знать, что будет после? Нынче ты мне с рук спустил то, что я высказываю все, о чем думаю, тебе в лицо. Завтра еще кто?то осознает, что за это не убивают на месте, как во времена оны. Что вы будете делать, когда это осмыслят все? Когда вас перестанут бояться до одури – что тогда? Вернете из кладовки прежний вариант «Молота»? Снова раздадите наместным дознавателям старые указания?
– Я не знаю, – просто отозвался он и, перехватив удивленный взгляд Бруно, пожал плечами. – Я лишь следователь. Я не Великий Инквизитор, не Папа и даже не епископ; я выпускник, разбирающийся со своим первым делом… что ты смотришь? Да, с первым. И сейчас у меня забота о том, что будет завтра. Для меня сейчас самое значимое – не дать толпе крестьян разодрать в клочья слабоумного мальчишку. Свои раздумья о том, как все должно быть в изображенном тобой будущем, у меня есть, но это мои мысли, и я не буду их тебе выкладывать, чтобы ты не решил, что это идеи Конгрегации; это может оказаться так, а может – нет.
– А мне все же любопытно, – не унимался тот; встал, пригнулся, разминая спину, распрямился. – Ладно, теперь ты меня предупредил, и я знаю, что все, сказанное тобой, сказано единственно тобой. Валяй, твое инквизиторство.
– Хорошо, – согласился Курт, отпуская остывшего жеребца на траву, уселся, следя за тем, как Бруно садится напротив. – Вот мое суждение. Primo, страх перед возмездием должен быть не оттого лишь, что возмездие страшно, но оттого, что – неотвратимо. Secundo – справедливо. А следственно, и это tertio, мы обязаны работать как следует.
– Хочешь сказать, что сейчас вы работаете скверно?
– Нет, – поморщился Курт. – Я хочу сказать, что сейчас мы работаем недостаточно. Нас попросту мало.
– Мало?! – выдавил Бруно. – Под каким ты номером? Тысяча с чем?то там, насколько я успел увидеть? Больше тысячи свежих инквизиторов на одну бедную Германию – мало?!
– Нумерация Знаков исчисляется по количеству служителей вообще, не только выпускников святого Макария и не только дознавателей. И я уже говорил, что не всякий выпускник становится следователем; а нужны именно следователи. Хорошие. И не по одному на несколько городов, а in optimo – хотя бы по двое на город. И помощники – только не со стороны, взятые на службу от нужды, а свои, от Конгрегации. Дабы не было такого, как, например, то, что происходит со мной, когда я рвусь между обереганием свидетеля и сбором сведений.
– Значит, – недоверчиво подытожил Бруно, – по?твоему выходит, что вы обойдетесь без «возвращения к старым порядкам»?
– Omnia mutantur,[45] – пожал плечами он. – Времена меняются, и надо либо изменяться вместе с ними, либо быть готовым к тому, что новое время сожрет тебя.