– А вот теперь я желал бы знать, насколько твои столь… человеколюбивые идеи сходны с идеями твоего начальства.
Курт вздохнул.
– Вот видишь. Я предупреждал – так полагаю я; может статься, до тех же мыслей дошли и наверху, а возможно, там думают иначе.
– Но кое?что у вас все же осталось, признай, – потребовал Бруно настоятельно и, перехватив его вопрошающий взгляд, пояснил: – То, как вы домогаетесь признаний, осталось неизменным. Как при этом можно быть убежденным, что возмездие справедливо?
– Да будет тебе, – поморщился Курт. – Ты ведь сам знаешь, что пресловутое это признание уже давным?давно не считается достаточным и вместе с тем не является необходимым. Так называемого признания добиваются тогда, когда от него зависит выявление преступления до конца – розыск пособников, к примеру, или пресечение другого преступления. А как его добиваться, когда дознавателям попросту смеются в лицо со словами «а ты докажи»?
– А если ошибка? Почему вы не думаете об этом? – вновь завелся тот, и в голосе опять зазвучала злость. – Почему не меняете методов допроса? Почему это вы сохранили таким, как было? Да самый крепкий и самый невиновный на свете сознается в чем угодно!
– Бруно, этот аргумент устарел, – раздраженно поморщился Курт.
– Нет, он по?прежнему в силе!
– К допросу этой степени, да будет тебе известно, сейчас прибегают в двух случаях из десяти!
– Но если следствие проведено неверно, и на допросе оказался невиновный?! Тогда – что?!
– Да что ты знаешь об этом? – всеми силами стараясь не сорваться, прервал Курт; бродяга не дал ему договорить:
– Знаю! Шпее… – Бруно издевательски поклонился, – тоже к прочтению запрещенного… так вот, я – читал, и не раз. Пресловутый «вопрос 51» – особенно интересная главка. Знаешь, кто такой Шпее?
– Безусловно. Он был священником, который принимал предсмертную исповедь осужденных; «вопрос 51» – детальный анализ правдоподобия показаний под пытками. Знаю, Бруно. Все знаю. Шпее, к твоему сведению, изучался в академии не в последнюю очередь – именно для того, чтобы помнили, как нельзя вести следствие. Удивлен?
– Честно говоря – да… – немного растерянно сбавил тон Бруно. – Но тогда почему…
– Дай?ка я тебе разъясню, как обстоит все на самом деле, – вновь перебил он. – Когда дело вместе с арестованным передается суду, присутствуют трое: следователь, обвинитель и защитник. И не смей ухмыляться, он обязан вести защиту, отыскивая пробелы в выводах следствия, в вопросах обвинения и находить в ответах обвиняемого то, что говорит в его пользу. И если это найдено, дело не может быть закрыто, пока вина не будет доказана всецело. Или пока не будет оправдания. Хотя, все это должен делать в процессе дознания и сам следователь также. И, переходя к самому болезненному в буквальном смысле вопросу – жесткий допрос можно применить только лишь в двух случаях: когда обвиняемый вместо ответа откровенно заявляет «не скажу». Это primo. А secundo – когда доказательств вины довольно.
– А если доказательств и так достаточно, тогда зачем…
– Давай на примере, если тебе так не понять… Положим, человек А навел болезнь на человека В. Вина доказана следствием, и признания как такового не нужно. Доказательства говорят сами за себя – полный дом колдовских штучек, в погребе сундук, набитый кучей гримуаров и всякой гадости вроде скляночек с кровью и мешочков с отравами и дурманами… А он упорствует. Сундук? Инквизитор в кармане принес и подбросил. И погреб не он копал. И взяли его не во время варки какой?то дряни, от которой у следователя, приблизившегося к котлу, потом два дня темнело в глазах. Что тогда? Казнить его, конечно, можно, но человек В все еще жив, хотя ему с каждым днем все хуже; в идеале надо бы ему помочь, так? Я спрашиваю – так?
– Ну, так, – признал Бруно нехотя; Курт удовлетворенно кивнул:
– Так. А для этого нужно знать, каким именно образом человек А добился его болезни – методом насылания порчи, заклятьем, а может, попросту ядом – в кружку за дружеским обедом подсыпав или подлив. Что подсыпал, что подлил, что сказал, как – от этого зависит лечение; да хотя бы знать, возможно ли это лечение вообще, имеет ли оно смысл, или лучше посоветовать человеку В, как это ни грубо, разобраться с делами и написать завещание поскорее… Ergo, в любом случае нужно полное признание обвиняемого. А этот мерзавец отпирается. И что прикажешь с ним делать? Молчишь?
– Это подлинная история? – вместо ответа поинтересовался Бруно хмуро; Курт кивнул:
– Да. Мало того – схожих историй множество, и почти всегда они молчат. Знаешь, почему? Из принципа. Вроде воина, попавшего в толпу врагов, который, умирая, старается прихватить с собой еще хоть кого?то; они поступают так же. Маленькая гадость напоследок.
– Однако же, если меня взяли с ножом в сапоге, это не значит, что соседа, найденного мертвым, убил я. Может такое быть?
– Может. Бруно, сейчас следствие не ведется, не покидая допросной. Вот такие, как я, высунув язык, носятся по домам, трактирам, соседям, пытаясь хоть что?то узнать от тех, кто не хочет с нами говорить! носом землю роют иногда в прямом смысле – именно для того, чтобы быть уверенным!
Тот ничего не сказал в ответ, сидя молча и глядя в сторону, на нетерпеливо переступающего настоятельского жеребца.
– Все ли настолько добросовестны? – возразил бывший студент, наконец, переведя взгляд на него спустя минуту; Курт вздохнул:
– В это не верят, вот в чем дело. Просто не желают верить. Я это даже понимаю – прошло слишком мало времени с тех пор, как все изменилось. Сейчас Конгрегации в каком?то смысле приходится завоевывать доверие заново, почти с нуля.
– Это будет сложно.
Курт усмехнулся невесело, краем глаза оценивая состояние капитанского коня.
– И это я понимаю. Понимаю и то, что сперва нам придется пройти через острое желание всех и каждого отомстить нам за все прошлое. Желающих попинать львенка за грехи старого льва найдется немало.
– А правда, – нерешительно спросил Бруно, теребя травинки у ног, – что тот, кто все это начал… один из ваших… что он сам был малефиком, но служил Инквизиции?
Курт улыбнулся.
– Профессор Майнц… Он – можно сказать, легенда Конгрегации… Все было так и не совсем так.
– А как?
– Ну, если тебе интересно… Вот тебе еще одна история. В 1349?ом году во Фрайбурге у одной женщины был похищен ребенок – младенец, трех дней от роду. Профессор Альберт Майнц был арестован; в чем состоит ирония судьбы – тогда его взяли по обвинению, которое сейчас не считается достаточным, «на основании общественного мнения». Просто все полагали, что с ним что?то нечисто – странные книги просматривал в университетской библиотеке, странные речи временами от него слышали, часто куда?то пропадал; вечно задумчивый, и просто – «persona suspecta».[46] После ареста провели обыск в доме. Было найдено много интересного, в том числе неаккуратно спрятанные выписки из какого?то гримуара, где описывался некий ритуал с жертвоприношением. Жертвой, как легко догадаться, должен был стать младенец, мужского пола, некрещеный. Действенно это или нет, что за ритуал – сейчас неважно. Важно, что все улики говорили о том, что он виновен.
– И он молчал…
– Естественно. Точнее, не совсем молчал – он говорил, что ни в чем не виноват; причем так убедительно, что один из инквизиторов отказался вести дознание дальше, когда его заключение о невиновности профессора проигнорировали. А продолжившийся обыск тем временем показал, что у него есть сообщник. Разумеется, он не сказал, кто это, и продолжал убеждать судей, что невиновен, а сообщник, оказавшийся его студентом, тем временем сбежал. Когда об этом сказали профессору, он даже глазом не повел и продолжал стоять на своем. Он продержался четыре дня – без сна, без воды, выдержав колодки на солнце, бич, дыбу, иглы под ногтями, неподвижное стояние в несколько часов, вывернутые руки, шила в нервных узлах – докрасна раскаленные… я всего даже не вспомню.