Курт безмолвствовал, чувствуя недосказанность, но и наставник тоже хранил молчание; он поднял голову, глядя в печальные глаза, и нерешительно спросил:
– Вы… полагаете, отец, что следователем мне теперь не быть?..
– Я думал поговорить с тобой об этом, – кивнул духовник, и было видно, что слова он подбирает с осторожностью; Курт затаил дыхание. – Лекарь рассказал мне о том, что твои кошмары все еще возвращаются; мало того, однажды ночью… Ты понимаешь, о чем я? Что происходит? Я вижу, огонь ранил не только твое тело?
– Да… – чуть слышно подтвердил он. – Я думал – все пройдет; но это никак не проходит. Я… Это, наверное, было бы смешно, если б не было так нелепо; инквизитор, который боится огня настолько, что не может просто затушить свечу, потому что обливается холодным потом при одной лишь мысли о том, чтобы приблизиться к ней…
– Все это… На тебя просто слишком многое свалилось за эти дни. Я не буду говорить (не знаю), надломило ли, но… Послушай, – словно решившись, заговорил наставник уже увереннее. – Ведь, кроме следователей, Конгрегации нужны разные люди. В главном архиве есть места; это хорошая, спокойная служба, которая не связана с риском потерять жизнь и здоровье, это не менее необходимо, чем быть следователем…
– Вы хотите засадить меня за бумажки? – неожиданно резко для самого себя перебил Курт; смутился, понизив голос, но взгляда не отвел. – Это значит, вы отстраняете меня от следовательской службы? Полагаете – я снова струшу в опасной ситуации?
– Господь с тобой, это не наказание – ни в коем случае. И я не приказываю тебе все оставить и сесть, как ты выразился, за бумажки; я не хочу сказать, что теперь не доверяю тебе, что со следующим делом ты не справишься. Я всего лишь хотел, чтобы ты подумал, не хочешь ли ты сам оставить столь… беспокойную службу. Только лишь.
– Если решение за мной, то – нет, – ответил он, ни на мгновение не задумавшись. – Если у меня есть выбор, то я хочу сказать сразу: не буду даже думать. После… всего, что было, я тем более не желаю уходить в архив ли, или куда бы то ни было еще.
Наставник вздохнул, осторожно положив ладонь на его перевязанную руку, и заглянул в глаза.
– Не из жажды ли отмщения ты так решил? – спросил отец Бенедикт тихо и почти грустно. – Мне было бы неприятно узнать, что твое единственное желание – продолжать службу только ради надежды когда?нибудь расквитаться с тем, кто так исковеркал твою жизнь.
– Нет, – ответил Курт сразу же; помолчав, пожал плечами и поправился, уже тише и спокойнее: – Точнее… Нет, все равно – нет. Это не желание мести. Надеюсь ли я когда?нибудь увидеть этого человека снова? Да. Буду ли я искать его? Да. Стану ли добиваться наказания для него? Да, несомненно. За то, что он сделал со мной, за то, что я позволил сделать с собой? Нет. Просто… Такой человек не должен гулять на свободе. Забудьте обо мне; подумайте, он вовлек целую деревню в бунт и бросил их на растерзание нам и герцогу. Во многом они виноваты сами, но подтолкнул их он. И, повторяю, бросил. Бруно… вне зависимости от моего отношения к нему… был обманут и тоже предан им. И, что касается меня; я не желаю мстить ему за то, что было сделано именно со мной. Он поднял руку на следователя Конгрегации, и сделал это легко, не задумавшись. Хотя знал, не мог не знать, что бывает за это. Может, это говорит о его бесстрашии – ради каких?то идей, которые, по его мнению, стоят и жизней других, и его собственной. Возможно, за ним сила, в чьей защите он уверен настолько, что не боится гнева Инквизиции. А возможно, он уже совершил множество такого, перед чем даже убийство следователя – мелочь, эпизод на фоне всего остального. В любом случае он должен быть остановлен, и я не смогу просто сидеть и перебирать бумаги и свитки, пока он где?то, жив и здрав. А кроме прочего, я просто обязан найти его, потому что, когда бы это ни случилось, пусть видит меня, пусть видит, что… Да, минута слабости, малодушие, как бы это ни назвать – пусть видит, что я через это прошел; не именно я, а один из нас. Если я оставлю службу следователя, это будет значить, что я испугался – не на минуту, а на всю жизнь. Это будет значить, что я убежал – и от него, и от всего, что за ним стоит. Это будет значить, что он – победил, понимаете?
– Понимаю, – после недолгого молчания кивнул наставник. – Все понимаю, и это хорошо, что ты решил так – я могу гордиться своим воспитанником; однако я снова повторю тебе то, что уже говорил: я последний, кто станет тебя осуждать, если ты захочешь изменить свое решение. Помни об этом, когда ты оправишься и придет время вернуться к службе. Тогда мы поговорим об этом опять, и я не хочу, чтобы ты, помня свои слова сегодня, побоялся показаться предателем снова. Впереди еще есть время, и я хочу, чтобы время это ты потратил в том числе и на то, чтобы еще раз подумать.
– Как скажете, отец, – без особенного желания отозвался Курт. – Я подумаю. Но уверен, что останусь при прежнем мнении.
– Не будем спорить, – примирительно возразил наставник, поднимаясь.
Оставшись наедине с собой, Курт еще некоторое время лежал неподвижно; он не думал о только что прошедшем разговоре, он не думал сейчас вообще ни о чем, в голове было пусто, как и на душе – ни мысли, ни звука, ни движения.
Спустя минуту он поднялся, презрев указание лекаря; неспешно оделся, морщась от нытья в ранах, и вышел в полутемный коридор. Вокруг было пусто; в академии был самый разгар учебного дня, и он стоял в полном одиночестве – неподвижно, напряженно глядя в пламя светильника на стене. Ладони сжались в кулаки, а на лбу снова выступила испарина, когда он сделал один?единственный шаг вперед, остановившись напротив чаши на длинной изогнутой ножке.
Для того, чтобы протянуть руку, потребовалось невероятное усилие; на фоне пламени пальцы показались прозрачными, светящимися, горящими изнутри…
Курт отшатнулся, сделав невольно два шага назад, все так же глядя на пламя, а потом развернулся и быстрым, почти бегущим шагом вернулся в келью лазарета.
Эпилог
– Вы провалили дело, друг мой. Все вышло не так, как планировалось.
– Я знаю. Никто не убережен от досадных случайностей.
– Постыдились бы. Вашей досадной случайностью был выпускник, мальчишка! Вы должны были добить его, а не устраивать выступления с огнем! Что вы смеетесь?
– «Добить его»…
– Не вижу ничего смешного.
– Забудьте. Это останется нашим с ним маленьким секретом…
– Можете с ним посекретничать при случае, вам обоим найдется, что вспомнить. Что? Вы этого не ждали?
– Неужто выжил?
– Да, и скоро вернется к работе.
– Надо же. Не просто упрямый звереныш, еще и живучий… Что это?
– Копия протокола его допроса. Которого бы не было, если б вы не валяли дурака. Прочтите, это весьма занимательно.
– Хм… Одно несомненно – в некотором смысле, с вами приятно работать.
– Не могу ответить тем же.
– Вам надо отдохнуть. Вы какой?то нервный… В конце концов, что вам не так? Мы почти добились того, что планировали. С поправками, конечно… Конгрегация, так или иначе, совсем уж сухой из воды не вышла. Слухи идут. Многие считают, что в Таннендорфе инквизиторы перевешали пару десятков крестьян за то, что они пытались спасти своего барона от ложного осуждения. И это еще самое слабое обвинение.
– Это неофициальное обвинение! А нам был нужен процесс!
– Будет вам процесс. Вы ведь намерены продолжить наше сотрудничество? Вы меня вызвали ведь не для того, чтобы снабдить чтением на сон грядущий. Будем считать это такой… разминкой.
– В следующий раз будьте любезны придерживаться плана! А теперь присядьте. Нам надо обсудить детали.
По делам их
… non est ergo magnum si ministri eius transfigurentur velut ministri iustitiae quorum finis erit secundum opera ipsorum. (2 Corinthians, 11; 15).[64]